619 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. ку «Русской Мысли» и попробуемъ ее «обозрѣть--, не всю, а что нибудь, только для примѣра. Г. обозрѣватель сдѣлалъ бы ато такъ: «Русская Мысль», сентябрь. Въ этомъ номерѣ мы находимъ продолженіе историческаго романа Генрика Сенкевича <Потопъ». Интересъ романа нродолжаетъ рости. Какъ помнитъ читатель (см. наше обозрѣніе за прошлый мѣсяцъ), взорвавъ шведскую пушку и отомстивъ Еуклиновскому, Кмиципъ бѣжалъ изъ непріятельскаго лагеря въ сопровожденіи Кемличей. «Кони быстро несли Кмицица и Кемличей вдоль силезской границы. Панъ Андрей дремалъ на своемъ оѣдлѣ» ( —и т. д., и т. д. —). Переводъ по прежнему хорошъ, но мы позволимъ себѣ замѣтить переводчику, что въ XVII столѣтіи, къ которому относится фабула романа Сенкевича, револьверы еще не были изобрѣтены, а потому разсказъ Кмицица о томъ, что Радзивилъ выстрѣлилъ въ него изъ револьвера (стр. 108), исторически не вѣрепъ; слѣдовало сказать: «изъ пистолета». Такъ степенно, «длинно, нравоучительно и чинно» бесѣдовалъ-бы обозрѣватель «Русской Мысли». Я бы поступилъ совершенно иначе. Я не сталъ бы пересказывать, какъ панъ Андрей скакалъ вдоль силезской границы, потому что это и скучно, и никому не нужно, —всякій можетъ самъ заглянуть въ романъ. Объ револьверѣ XVII столѣтія я тоже не упомянулъ бы, потому что малоли какія описки бываютъ! Иной разъ хоть смѣшныя попадаются, атутъ даже посмѣяться не надъ чѣмъ; обмолвился человѣкъ, и только. Но за то я постарался бы выяснить себѣ обстоятельство, кажется, гораздо болѣе интересное, чѣмъ скаканіе пана Кмицица вдоль силезской границы или выстрѣлъ изъ револьвера въ XVII вѣкѣ. «Потопъ» тянется въ < Русской Мысли > безъ перерыва съ января до сентября и въ сентябрѣ еще не конченъ. Онъ составляетъ продолженіе другого романа Сенкевича — «Огнемъ и мечомъ», растянувшагося въ «Русской Мысли» въ 1885 году тоже чуть не на всѣ двѣнадцать книжекъ. Помнится, и раньше почтенный московскій журналъ считадъ нужнымъ предлагать своимъ читателямъ нѣчто въ этомъ родѣ. Между тѣмъ, по поводу перваго романа Сенкевича («Огнемъ и мечомъ») «Русской Мысли> пришлось тогда же, въ 1885 году, сдѣлать нѣкоторую полемическую оговорку, вызванную статьей г. Антоновича въ «Кіевской Старинѣ». Намъ здѣсь нѣтъ дѣла до этой полемики во всѣхъ подробностяхъ. Съ насъ достаточно того, что «Русская Мысль >, признавая романъ Сенкевича «высокоталантливымъ произведеніемъ, выдающимся далеко изъ ряда не только въ польской литератур Ьѵ но и во всѣхъ европейскихъ литературахъ послѣднихъ годовъ»; признавая это, «Русская Мысль» вынуждена согласиться, что Сенкевичъ смотритъ на изображаемый имъ событія «нѣсколько односторонне, слишкомъ по польски и по шляхетски». За то, дескать, и г. Антоновжчъ стоитъ на противоположной, но столь же односторонней, слишкомъ малорусской и казацкой точкѣ зрѣнія; а въ результатѣ «романъ, какъ, беллетристическое произведенія, остался этою критикоюнетронутымъ». Я бы хотѣлъ взглянуть на романы Сенкевича, главнымъ образомъ, какъ на беллетристическія произведенія, насколько это возможно, потому что исключительно эстетическая критика, объ Отсутствіи которой, повидимому, сѣтуетъ «Русская Мысль», едвали и вообще возможна, а тѣмъ паче, когда рѣчь идетъ о художественномъ воспроизведеніи такихъ общественныхъ явленій, какія занимаютъ Сенкевича. А впрочемъ, посмотримъ. Изъ сочиненій Сенкевича, кромѣ «Потопа> и «Огнемъ и мечомъ >, мнѣ извѣстны бытовые очерки «Эскизы углемъ», «Ванямузыкантъ» и «За хдѣбомъ>, когда-то переведенные въ «Отечественныхъ Запискахъ» и потомъ перепечатанные въ «Польской библіотекѣ» г. Сементковскаго. Все это чрезвычайно талантливо написанныя вещи, но, Боже мой, какая разница между бытовыми очерками и историческими романами! разница во всемъ, —иъ содержаніи, въ пріемахъ творчества, въ симпатіяхъ автора. Трудно повѣрить, чтобы это одинъ и тотъ же человѣкъ писалъ. Тамъ, въ бытовыхъ очеркахъ, мы видѣли простыхъ людей въ обыкновенныхъ житейскихъ положеніяхъ, хотя иногда глубоко трагическихъ. Мы могли переживать жизнь этихъ людей, вмѣстѣ съ ними печаловаться и радоваться, горевать объ нихъ и негодовать на нихъ. Формальнымъ образомъ это были, пожалуй, чужіе, незнакомые огромному большинству русскихъ читателей люди: польскіе помѣщики, польскіе крестьяне, волостные писаря, ксендзы, переселенцы въ Америку; во всей ихъ обстановкѣ было для насъ много совсѣмъ непривычнаго. Но сила художественнаго таланта воочію совершала чудо настоящаго, внутренняго братства народовъ, потому что удавливала и намъ предъявляла общечеловѣческое, лишь завернутое въ особенный, исторически сложившіяся оболочки. Кромѣ выдающагося таланта Сенкевича вообще, этому много способствовалъ въ частности его чрезвычайно характерный скорбный юморъ, размягчавшій сердца читателей до общенія съ общечеловѣческимъ въ національной формѣ. Да,,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4