507 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 508 и опять обратно. Ну, а жить, какъ живетъ Люсьенъ, насчетъ любовницы и ея содержателя, поддѣлывать векселя, вымогать гроши у бѣдныхъ родственниковъ, заниматься шантажемъ и проч.,—это такъ элементарно постыдно, что уразумѣніе этой постыдной жизни доступно и людямъ певысокаго нравственнаго уровня, и людямъ вполнѣ яндиферентнымъ. Сюда то и направляются сатирическіе удары Бальзака и снатуралистовъ». Повторяю, —« протоколы >, «безстрастная анатомія» это просто вздоръ, которымъ въ дѣйствительности никто никогда не занимался, и маска, которую носятъ очень многіе, иногда даже неумышленно, а напротивъ по пѳдомыслію. Разъ человѣкъ взялъ перо въ руки съ цѣлью живописать человѣіескую жизнь, онъ никогда анатоміей и протоколами не ограничится и ограничиться не можетъ. Онъ непремѣнно явится судьей и проповѣдникомъ, и разница между разными писателями въ этомъ отношеніи состоять только въ томъ, что для однихъ районъ явленій, подлежащихъ суду, и идей, нуждающихся въ проповѣди, шире, а для другихъ уже. У <натурадистовъ> нѣтъ нравственно-политическаго идеала, и они пишутъ протоколы и бѳзстрастно анатомическіе трактаты, но элементарныя нравственный истины имъ доступны, и потому они пестрятъ свои протоколы болѣе или менѣѳ страстнымъ обличеніемъ воровства носовыхъ платковъ. Этими чертами опредѣляется и нѣкоторый шаблонъ самой фабулы великаго множества французскихъ романовъ и повѣстей, шаблонъ, установленный Бадьзакомъ и очень часто имъ самимъ эксплуатированный, между прочимъ, и въ «Погибшихъ мечтахъ»; провинціальный человѣкъ ѣдетъ въ Парижъ добывать славу и деньги, а затѣмъ и все прочее, отсюда истекающее, —власть, могущество, наслажденія. Трудно придумать для романа рамки болѣе благодарный, хотя бы уже потому, что они даютъ писателю возможность развернуть передъ жадными глазами провинціала разнообразнѣйшія картины столичной жизни. Та парижская сутолока, въ которую вовлекается провинціалъ и въ которой всѣ лѣзутъ впередъ, расталкивая сосѣдей плечами и кулаками, давя имъ ноги или хватая ихъ за полы, представляетъ при этомъ множество глубоко драматическихъ мотивовъ: тутъ и предательство, и всякаго другого рода позоръ, и купляпродажа людей и убѣжденій, и стоны и проклятія гибнущихъ, и минутами вспыхивающая совѣсть, ярко освѣщающая на мгновеніе всю глубину позора, чтобы тотчасъ же опять погаснуть, и безсопныя ночи и мучительные дни, и мечты торжествующія. и мечты погибшія. Всѣмъ этимъ Бальз акъ воспользовался въ «Погибшихъ мечтахъ» съ мастерствомъ изумительнымъ, хотя, можетъ быть, не всякій читатель сразу оцѣнитъ по достоинству этотъ тяжеловѣсный и неуклюжій рубль. И дѣло здѣсь не только въ первоклассномъ талантѣ Бальзака, а кромѣ того и въ нѣкоторыхъ счастливыхъ сочетаніяхъ и его достоинствъ, и его недостатковъ. Бальзакъ, собственно говоря, вполнѣ сочувствуетъ походу своего героя за славой и деньгами, а въ жадности къ славѣ видитъ даже нѣчто очень благородное, хотя въ такой жадности благородства мало. Поэтому, не смотря на унизитедьнѣйшія положенія, въ который онъ ставитъ Люсьена хуже чего, кажется, и выдумать нельзя онъ до конца не лишаетъ его нѣкоторой своей симпатіи, силою таланта сообщая ее и читателямъ. Выходить такъ, что Люсьена пожалѣть можно, хотя онъ, если прямо-то говорить, просто негодяй. Бслѣдствіе этого весь романъ складывается для читателя въ исторію слабаго человѣка, у котораго охота смертная, да участь горькая. За отсутствіемъ какого бы то ни было нравственнаго фонда, онъ ежеминутно готовъ сподличать съ излишнею даже торопливостью, но готовъ сейчасъ же и каяться. Не хватайся онъ такъ нетерпѣливо за первые попавшіеся случаи подняться на верхъ, имѣй онъ больше выдержки, но и больше устойчивости въ дѣлѣ подлости, онъ, со своимъ умомъ и талантомъ, конечно, добился бы своего, и мечты его не погибли бы: имѣлъ бы онъ и власть, и славу, и деньги. Торопливость же его, кромѣ алчности, объясняется еще нѳпомѣрнымъ самомнѣніемъ. Изъ всего этого слагается типъ въ высшей степени цѣльный, законченный, и одинъ онъ доставилъ бы Базьзаку славу большого писателя, еслибы онъ не написалъ даже ничего больше. Говорятъ, что манія вѳличія есть болѣзнь нашего прославленнаго XIXвѣка. Въ этомъ есть несомнѣнно доля правды. Когда лѣсъ рубятъ, —летятъ щепки и никто не ведетъ имъ счета. Когда всѣ лѣзутъ изъ кожи, чтобы пробиться впередъ, должно быть много погибшихъ, ибо первыхъ мѣстъ не много. Нервы и мозгъ, напряженные неустанной и часто непосильной борьбой за лучшее положеніе, за первыя мѣста, не выдерживаютъ, и пунктомъ помѣшательства естественно является это лучшее положеніе, эти первыя мѣста. Человѣку такъ страшно хочется выдвинуться, что ему начинаетъ казаться, будто онъ и въ самомъ дѣлѣ выдвинулся, что онъ « Фердинандъ ТІІІ, король испанскій», и только враги и завистники не хотятъ его признавать иди мѣшаютъ возсѣсть на испанскій ирестолъ. Положеніе
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4