505 ДНВВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 506 Когда Этьенъ Лусто, въ длинной и страстной рѣчи, раскрываетъ Люсьену свою оскорбленную и наболѣвшую душу, когда и въ немъ волна взбудораженной совѣсти поднимается до высшей доступной ей точки, онъ говор итъ, между прочимъ: «И я быдъ добръ! У меня было чистое сердце! Теперь моей любовницей актриса изъ Рапогаша І)гатаІідис, а я мечталъ о любви какой-нибудь изящной женщины большого свѣта»! Вотъ она—несбывшаяся мечта «чистаго сердца>: любовь женщины большого свѣта... Чище этого Лусто и представить себѣ не можетъ. И это говоритъ человѣкъ можетъ быть въ искреннѣйшую минуту всей своей жизни. Въ страстную и великолѣпную въ своемъ родѣ рѣчь Этьена Лусто Бальзакъ несомнѣпно вложилъ много своего собственнаго, задушевнаго, выбравъ на этотъ разъ форму не прямого авторскаго бичеванія, а самобичеванія погрязшаго въ болото <журналиста». Здѣсь сказалось его собственное пониманіе добра и зла, которое, впрочемъ, сквозитъ во всѳмъ романѣ, выступая иногда и въ видѣ прямыхъ указаній автора. Такъ, еще въ пачалѣ любви къ г-жѣ де-Баржетонъ въ Люсьенѣ происходятъ разныя колебанія, и одно изъ нихъБальзакъживописуетъотъсебя, собственными, авторскими комментаріями: «Ему казалось, что было бы въ тысячу разъ почтеннѣе завоевать себѣ иоложеніе въ свѣтѣ литературными успѣхами, не прибѣгая къ благосклонности женщины. Его геній современемъ засіяетъ собственнымъ блескомъ, —тогда женщины будутъ любить его. Таковъ былъ Люсьенъ: онъ переходилъ отъ зла къ добру и отъ добра къ злу съ одинаковою легкостью». Очевидно, что Бальзакъ вращается въ томъ же кругѣ идей и интересовъ, въ которомъ пребываетъ несчастный Люсьенъ. Онъ не одобряетъ грязныхъ и прямо безчестныхъ средствъ, къ которымъ Люсьенъ и другія дѣйствующія лица романа лрибѣгаютъ для осуществленія своихъ мечтаній; это — зло, но самыя мечты другое дѣло, Бальзакъ готовъ ихъ признать, вмѣстѣ съ Люсьеномъ, «благородными вѣрованіями^, и, вмѣстѣ съ Этьеномъ Лусто, мечтами «чистаго сердца». Бальзакъ какъ бы говоритъ своимъ романомъ: наслажденіе, слава, богатство, —все это достойныя, высшія цѣли человѣческаго существованія, но для достиженія ихъ не слѣдуетъ воровать платковъ изъ кармановъ. Люсьенъ совсѣмъ не карикатура, какъ мы было готовы были предположить въ своей обидѣ за привычный образъ писателя — <властителя думъ>, писателя —свѣточа, руководящаго и указывающаго пути. Мечты самого Бальзака совершенно совпадаютъ съ мечтами Люсьена и прочихъ дѣйствующихъ лицъ романа. Онъ только протестуетъ противъ элементарно безчестныхъ средствъ, пускаемыхъ этими господами въ ходъ и только за нихъ и казнитъ «журналистовъ» и доводить Люсьена до мерзостнаго конца. Его идеалъ въ литературѣ, это: —Д'Артецъ, работящій, благородный, преданный своему дѣлу и друзьямъ, гордо переносящій лишенія, но въ концѣ ковцовъ выдвигающій ту же формулу —«слава и богатство», какъ увѣнчаніе зданія десятилѣтняго упорнаго труда. Подобно Люсьену, у Бальзака у самого нѣтъ въ распоряженіи такой идеи, такой мечты, къ подножйэ которой онъ могъ бы направить работу своего огромнаго-таланта. И это характерно не только для него, а и для всего <натуралистическаго> романа, представители котораго справедливо считаютъ Бальзака своимъ родоначальникомъ. Не даромъ эти господа, съ Эмилемъ Зола во главѣ, толкуютъ разный вздоръ о своей «безстрастной анатоміи>, «научныхъ пріемахъ творчества:», «протоколахъ» и «документахъ человѣческой жизни». Они нравственно и политически безстрастны не намѣренно, не потому, что они въ самомъ дѣлѣ желаютъ быть анатомами и протоколистами, а просто потому, что у нихъ нѣтъ соотвѣтственной страсти, точнѣе говоря, нѣтъ религіозной или нравственно -политической мечты, которой они могли бы отдаться со страстью. Будь у нихъ эта мечта, эта «святая святыхъ?,—все равно въ чемъ бы она ни состояла, въ торжествѣ какихъ бы началъ она ни заключалась, —и всѣ бы эти анатоміи и протоколы растаяли, какъ воскъ отъ лица огня, ибо вздоръ они, вздоръ и маска. У Люсьена нѣтъ такой мечты, нѣтъ ея и у Бальзака, и у нынѣшнихъ правовѣрныхъ «натуралистовъ>. Всѣ они одинаково пробиваются впередъ, руководимые мечтою о славѣ, богатствѣ, наслажденіяхъ. Ко всему прочему они равнодушны. И вотъ несчастный Люсьенъ, увлеченный своею надменною горячностью, гибнетъ въ водоворотѣ предательскихъ измѣнъ то одному знамени, то другому, потому что въ сущности ему до всѣхъ до нихъ никакого дѣла нѣтъ; а напримѣръ, Эмиль Зола благую часть избралъ: сидитъ и пишетъ «протоколы», оправдывая и маскируя разными якобы учеными словами свой индиферентизмъ, совершенно тождественный съ индиферентизмомъ Люсьена, но при этомъ тихо и смирно, отнюдь не воруя платковъ изъ кармановъ, достигаетъ своей мечты—славѣі и денегъ. Ни самъ Бальзакъ, ни «натуралисты» не предъявили ни одного принципа, съ точки зрѣнія котораго подлежало бы осужденію предательское вольтижированіе Люсьена изъ лагеря консерваторовъ къ либераламъ и обратно,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4