ІІПіі І II 1! 1 ІІ і| і Икі :! ІІ! ■ і Іі ІІШ 503 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 504 11 ІІІ і ( і ' I і I 11 Іі |||ІІ I н Я!,! ! |1 І ■ ' X ІІ !| || ||| І«( : і і И і ІІ ' і т і ІІІ і»! ( ІІІ ІІ ( і! і:І ! ІІ ! I 1: ' і і я Ѵ І ! І'; і | ' і, «всегда восторженная рѣяь и кудри черныя до пдечъ», очи, поднятыя къ небу, нѣкоторое возвышенное ротозѣйство или, по другому шаблону, меланхолическій взгдядъ, блѣдное чело, печать страданія, дескать, — не пьетъ, не ѣстъ, а все только на лирѣ бряцаетъ. Мы очень хорошо знаемъ, что поэтъ, какъ и прозаикъ и вообще писатель, можетъ имѣть глаза сѣрые, носъ умѣреяный, ротъ обыкновенный^ особыхъ примѣтъ никакихъ. Но мы привыкли всетаки думать^ что самая профессія писателя заставляетъ его, если не всегда парить надъ землей, то, по крайней мѣрѣ, время отъ времени подниматься въ область чистыхъ идеадовъ и безкорыстнаго служеяія идеѣ; что писатель ииѣетъ право сказать о себѣ: «диктуетъ совѣсть, перомъ сердитый водитъ умъ». И, къ счастью, это представленіе о писателѣ и доселѣ имѣетъ для себя фактическія основанія, хотя житейская практика и много прорѣхъ въ немъ сдѣлала. Образъ Дюсьена такъ рѣзко нротиворѣчитъ этому привычному представленію о писателѣ, что поневолѣ является вопросъ: не карикатура ли это? не злонамѣренное ли это извращеніе дѣйствительности? Вопросъ тѣмъ болѣе возможный, что вся литературная среда, какъ ее изображаете Бальзакъ въ «Погибшихъ мечтахъ>, слишкомъ ужъ густо окрашена мрачными красками. Достойно вниманія, что не только самъ Люсьенъ не мечтаетъ ни о чемъ другомъ, кромѣ славы и богатства, но и всѣ остальныя дѣйствующія лица романа поголовно манятъ его тѣмъ-же. Нечего говорить о г-жѣ де-Баржетонъ. Но вотъ епископъ, человѣкъ почтенный и умный, говоритъ молодому поэту: «Франціи недостаетъ великой священной поэмы; повѣрьте мнѣ: слава и богатство будутъ удѣломъ того талантливаго человѣка, который начнетъ трудиться во имя религіи>. Не ведичіемъ религіозной идеи самой по себѣ прелыцаетъ юношу этотъ высокій сановникъ, а тѣми же славой и богатствомъ. Не карикатура ли и это? Д'Артецъ, самый видный чденъ того учено - дитературнаго кружка, который Бальзакъ желаетъ изобразить въ наилучшемъ свѣтѣ и положительно заваливаетъ цѣлой горой добродѣтелей; этотъ идеальнѣйшеій Д'Артецъ, наговоривъ много хорошихъ сдовъ о трудѣ, «мученичествѣ» писателя, жедающаго «возвыситься надъ уровнемъ толпы», кончаетъ свое наставденіе Люсьену такъ: спосдѣ десятидѣтняго настойчиваго труда, вы добьетесь славы и богатства». Этьенъ Лусто «пріѣхадъ два года тому назадъ изъ провинціи съ трагедіей въ карманѣ, привлеченный тѣмъ-же, чѣмъ и Люсьенъ, то есть надеждой на славу, могущество, богатство». Натанъ, только что написавшій прекрасную книгу, Натанъ, на котораго Люсьенъ смотритъ, «какъ на полубога», льстиво говоритъ вдіятедьному газетному критику: «вы на великолѣиной дорогѣ; вамъ, вѣроятно, платятъ громадныя деньги?» Сдовомъ, у всѣхъ дѣйствующихъ дицъ романа, даже у тѣхъ, кого Бальзакъ отнюдь, повидимому, не желаетъ подвергать ударамъ сатирическаго бича, иди совсѣмъ нѣтъ иныхъ цѣдей жизни, или въ концѣ концовъ изъ подъ разныхъ ободочекъ всетаки выглядываютъ тѣ же деньги, слава, наслажденіе, власть, какъ завѣтнѣйшія, самыя дорогія мечты. Изъ этого слагается, наконецъ, такой странный сумбуръ, въ которомъ теряется всякая разница между добромъ и зломъ. Это какойто хаосъ, въ которомъ небо не отдѣлеяо отъ земли, вода отъ огня. Потерпѣвъ фіаско въ высшемъ свѣтѣ, Люсьенъ восклицаетъ: <Боже мой, денегъ, во что бы ни стало! Золото, вотъ единственное могущество, перѳдъ которымъ преклоняется свѣтъ. Нѣтъ! —возражала совѣсть: не деньги, а слава... Но слава, это —трудъ. Трудъ —это говорилъ Давидъ. Боже мой, зачѣмъ я здѣсь? Но я восторжествую! Я самъ проѣду по этой алдеѣ съ лакеемъ на запяткахъ! Мнѣ будутъ принадлежать маркизы д'Эспаръ>. Замѣтьте, что «совѣсть» этого двадцатилѣтняго мальчика не моасетъ подсказать ему ничего, кромѣ « славы>. Это высшій пунктъ, до котораго можетъ достигнуть взбудораженная душевной бурей волна совѣсти Люсьена, и немудрено, что она не мѣшаетъ юношѣ высасывать изъ своихъ родныхъ ихъ трудовые гроши, совершать на каждомъ шагу измѣны и предательства и кончить погибелью въ почти невѣроятной грязи. Окончательно убѣдившись въ жзмѣнѣ г-жи де-Баржетонъ, Люсьенъ пишетъ ей: «Что сказали бы вы, сударыня, о женщинѣ, которой понравился бы какой нибудь скромный и тихій юноша, полный тѣхъ блаюродныхъ вѣрованій, которыя люди впосдѣдствіи называютъ обманчивыми мечтами» и т. д. Нравственное невѣжество Люсьена столь велико, что онъ можетъ серьезно и искренно говорить о своихъ «бдагородныхъ вѣрованіяхъ> до разрыва съ г-жей де-Баржетонъ. Но вѣдь мы знаемъ, какія это были вѣрованія и мечты. Въ Ангудемѣ онъ вѣрилъ и мечталъ, что будетъ блистать въ высшемъ обществѣ, въ Нарижѣ было то же самое, съ обостреніемъ въ направленіи модныхъ пантадонъ и галстуховъ.Нельзя, кажется,сказать, чтобы это были такъ ужъ въ самомъ дѣлѣ очень благородный вѣрованія. Любопытно, что и самъ Бальзакъ видитъ въ письмѣ Люсьена «приливъ гнѣвной гордости» и, признавая его напыщенность, находитъ, что оно «полно, однако, мрачяаго достоинства». ■ ■
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4