501 дневниеъ повъ, хотя бы и не въ совершенной теоретической чистотѣ. И такихъ тжповъ два. Для однигь людское одобреніе есть лишь средство для осуществленія извѣстной цѣли, извѣстной завѣтной мечты. Они хотятъ <вверху стоять, какъ городъ на горѣ, дабы всѣмъ виденъ былъ>, но имъ это нужно для удобнѣйшаго предъявленія и осуществленія своей, можетъ быть и безумной, мечты. Другіе ищутъ славы, одобренія, удивленія ради нихъ самихъ, это для нихъ не средства, а сама цѣдь. Таковы всѣ вовлеченные низменностью своей натуры въ борьбу за наслажденіѳ. Они хотятъ не просто наслаждаться, а чтобы всѣ видѣли, что они наслаждаются, чтобы люди ахали передъ изяществомъ ихъ туалета, чтобы молва разносила во всѣ концы олухи о роскоши ихъ обѣдовъ, чтобы они всегда были у всѣхъ на виду, на первомъ мѣстѣ, но никакого дальнѣйшаго употребления изъ этого «на виду» и изъ этого перваго мѣста они не думаютъ дѣлать. Это само по себѣ лестно, пріятно, составляетъ особое наслажденіе, и притомъ высшее, какое только доступно этому сорту людей. Повторяю, въ жизни мудрено найти первый изъ этихъ двухъ типовъ честолюбцевъ въ совершенно чистомъ видѣ; второй же встрѣчается, конечно, очень часто, но и то къ нему примѣшивается иногда доля честолюбія возвышеннаго, и все дѣло, такимъ образомъ, сводится къ большей или меньшей пропорціи, въ которой смѣшиваются оба типа. Присматриваясь къ погибшимъ мечтамъ Люсьена, не трудно увидѣть, что ояѣ почти цѣликомъ принадлежатъ ко второму сорту, и даже до удивительности. Какъ бы кто ни относился къ золотымъ грезамъ молодости, мечтающей осчастливить много, много людей своею литературного иди какою другого деятельностью, но эти грезы естественны, до такой степени естественны, что совершенное ихъ етсутствіе въ молодомъ человѣкѣ, намѣтившемъ себѣ дорогу литератора, поражаетъ, какъ уродство. Люсьенъ именно и представляетъ собого такое уродство. О какой-нибудь идеѣ,—все, равно какого цвѣта, —которую онъ желаетъ возвѣстить людямъ, нѣтъ и помину. Богатство, наслажденія и слава, —вотъ къ чему сводятся его мечты относительно литературнаго поприща; слава, такъ сказать, абстрактная, самодовлѣгощая; ему все равно какъ и чѣмъ прославиться. Когда г-жа де-Баржетонъ развернула передъ нимъ блестящую перспективу уснѣха при помощи высшихъ сферъ, то «всѣмъ этимъ она заставила Люсьена чуть не мгновенно отказаться отъ простонародныхъ идей въ смыслѣ химерическаго равенства 1793 года, она пробудила въ читателя. 502 немъ жажду отличій, стихшую было подъ вдіяніемъ холоднаго разсудка Давида. Она убѣдила его, что высшее общество представляетъ единственную арену, достойную его дѣятельности, и полный ненависти дибералъ превратился въ монархиста». Когда та же г-жа де-Баржетонъ стала его звать въ Парижъ, то «Лгосьенъ, пораженный обольстительной картиной, которую открыла передъ нимъ Наиса, просто растерялся... Парижъ, этотъ Эльдорадо всѣхъ провинціальныхъ воображеній, предсталъ предъ нимъ во всемъ своемъ золотомъ блескѣ и манилъ его въ свои распростертыя объятія... Тамъ творенія поэта обогатятъ его и доставятъ ему извѣстность и славу. Прочитавъ первыя страницы «Стрѣдка Карла IX», книгопродавцы откроютъ свои кассы и скажутъ: «сколько вамъ угодно?» —Потомъ, когда измѣна г-жи де Варжетонъ и другія обстоятельства тодкаютъ Люсьена въ кружокъ лнберадьныхъ, оппозиціонныхъ журналистовъ, онъ переходитъ въ ихъ лагерь, опять-таки въ расчетѣ на славу и богатство; потомъ вновь измѣняетъ и этому лагерю изъ-за надежды утвердить за собой аристократическую фамиліго де-Рюбампре, подняться на высшія ступени общественной лѣстяицы и тамъ достигнуть осуществленія своихъ мечтаній. И ни разу, но рѣшительно ни единаго разу не видимъ мы хотя бы слабаго намека на какія либо иныя мечты, который такъ свойственны переживаемому Люсьеномъ а§е сіез йеигз еі сіи зоіеіі. Онъ былъ бы, можетъ быть, смѣшонъ, есднбы видѣлъ въ своихъ «Маргариткахъ» и «Стрѣлкѣ Карда IX какой-нибудь рычагъ для переворота въ искусствѣ, указаніе литературѣ новыхъ, широкихъ и свѣтлыхъ путей, образчики новыхъ идей, чисто литературныхъ иди нравственныхъ, политическихъ. Все это было бы слишкомъ надменно и комично въ своей надменности, но всетаки несравненно симпатичнѣе и даже просто естественнѣе, чѣмъ плоское убѣжденіе, что «Маргаритки» и «Стрѣдокъ Карда IX» суть ключи къ денежному сундуку. Насъ коробитъ при этомъ не самая мечта,—мы вѣдь такъ привыкли къ ней, —а, во-первыхъ, то, что ее ни на одну минуту не выпускаетъ изъ сердца своего молодой чедовѣкъ, у котораго едва- ли даже материнское молоко на губахъ совсѣмъ обсохло, и, во-вторыхъ, то, что этотъ молодой мечтатель —литераторъ. Неудивительно, если, напримѣръ, молодой купчикъ мечтаетъ о томъ, что онъ наживетъ много денегъ, будетъ носить самые модные панталоны и гадстухи, ѣздить въ коляскѣ, и что про него весь свѣтъ кричать будетъ. Но литераторъ, поэтъ... Прошло, конечно, то время, когда неизбѣжными примѣтами поэта считались
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4