31 СОЧИНЕНЫ Н. К. МИХАИЛ ОВСКАГО . 32 вольствуюсь тѣмъ убѣждѳніѳмъ, что на свѣтѣ гораздо болѣе возможныхъ вещей, нежели объ этомъ думаіотъ>. Оба гостя съ дадекихъ нланетъ были въ восторгѣ отъ разсужденія локкіанца. Но незамеченный до тѣхъ норъ человѣкъ «въ четыреугольной шаночкѣ» внезапно объявилъ, что рѣшенія обсуждаемыхъ вонросовъ слѣдуетъ искать въ «сокращенномъ изданіи сочиненій св. Ѳомы» и затѣмъ нояснилъ, что все, со включеніемъ великановъ гостей, ихъ нланетъ, ихъ горъ и пр., сотворено для человѣка. Жители Сиріуса и Сатурна расхохотались во все горло. Въ «Исторіи о памяти» разсказываѳтся о негодованіи музъ, когда Нонсобра (анаграмма Сорбонны; попзоЬга —нетрезвая, невоздержная), лойолисты (іезуиты) и сеянжсты (янсенисты) возстали противъ положенія Локка о происхожденін нашихъ идей опытнымъ путемъ и несуществованіи врожденныхъ идей. Музы въ наказаніе людямъ отняли у нихъ намять. Въ одинъ прекрасный день люди проснулись безъ памяти. Произошелъ рядъ забавныхъ и скандальныхъ диі рго дио, никто не понимадъ другъ друга, появился голодъ, такъ что музы, наконецъ, сжалились надъ людьми и возвратили имъ память. Мнемозина, богиня памяти, сказала: «Безумные, я васъ прощаю; но помните, что безъ чувствъ нѣтъ памяти, а безъ памяти нѣтъ ума». Словомъ, какъ изъ лежащихъ передъ нами повѣстей и романовъ, такъ и изъ множества другихъ сочиненій Вольтера совершенно ясно, что относительно вопроса о происхожденіи нашихъ знаній и понятій онъ сильно приближается къ матеріалистическому образу мыслей. Здѣсь у него нѣтъ колебаній. Они начинаются только тогда, когда дѣло идетъ о самой душѣ, о духовномъ начадѣ человѣка. Правда, онъ и здѣсь, въ общемъ, близокъ къ матеріализму, и его деизмъ нисколько не препятствуетъ такому приближенію. Онъ очень охотно и часто пользовался извѣстнымъ аргументомъ Локка: Богъ, какъ существо всемогущее, могъ одарить мыслительною способностью и матерію . Вольтеръ ухитрялся даже повернуть это оружіе противъ нападающихъ дуалистовъ, признававшихъ два начала человѣка—тѣлесное и духовное; онъ говорилъ именно, что надо быть совершеннымъ безбожникомъ, чтобы до такой степени отрицать всемогущество божіе и не вѣрить въ возможность для Бога вложить мысль въ матерію. Аргументъ этотъ, однако, очевидно несостоятеленъ, потому что рѣчь не о томъ идетъ, могг ли Богъ одарить матерію мыслительною способностью, а о томъ, одарена ли она этою способностью дѣйствитедьно, иди же, рядомъ съ матеріею, надо признать въ человѣкѣ еще иное, отличное отъ матеріадьнаго, начало. Противники Локка и Вольтера могли бы возразить имъ: Богъ могъ сдѣдать это, но могъ сдѣлать и иное. Какъ бы то ни было, но Вольтеръ, добро - совѣстно доискиваясь истины, не считалъ себя въ правѣ признать душу особой субстанціей. Такъ, въ разговорѣ доктора Гудмана съ анатомомъ Сидракомъ (въ повѣсти «Уши графа Честерфильда и капелланъ Гудмаиъ») читаемъ, между прочимъ: «Я чувствую и знаю, что Богъ далъ мнѣ способность мыслить и говорить, но я не чувствую и не знаю, далъ ли онъ мнѣ то, что называютъ душою... Такъ какъ никто не видалъ этого дыханія, этого духа, то изъ него сдѣладн существо, котораго никто не можетъ ни видѣть, ни осязать; говорили, что оно прѳбываетъ въ нашемъ тѣлѣ, не занимая мѣста, двигаетъ нашими органами, не достигая ихъ: чего только не говорили?.. Каждый сознаетъ, что имѣѳтъ умъ, что онъ воснринимаетъ идеи, собираетъ и разбираетъ; но никто не сознаетъ, чтобы въ немъ было другое существо, которое доставляло бы ему движеніе, ощущенія и мысли. Въ сущности, смѣшно произносить слова, которыхъ никто не нонимаетъ, и признавать существа, о которыхъ нельзя имѣть ни малѣйшаго понятія>. Далѣе, Сидракъ, въ качествѣ медика «пренарировавшаго мозги и видѣвшаго зародыши >, объясняете, что при этихъ операціяхъ онъ не находилъ никакихъ признаковъ души и что онъ «никакъ не могъ понять, какимъ образомъ невещественное и безсмертное существо можетъ въ продолженіе девяти мѣсяцевъ безподезно оставаться скрытымъ. Мнѣ трудно было постигнуть, чтобы эта мнимая душа могла существовать до образованія своего тѣла, потому что къ чему служила бы она нѣсколько вѣковъ, не будучи человѣческою душою? И затѣмъ, какъ представить себѣ простое, метафизическое бытіе, которое цѣдую вѣчность ожидаетъ минуты оживить матерію на такое короткое время? Что дѣлается съ этимъ неизвѣстнымъ существомъ, если зародышъ, который оно должно оживить, умираетъ въ животѣ матери? Но что всего хуже, такъ это то, что говорятъ, будто Богъ вызываем, изъ ничтожества эти безсмертныя души, чтобы подвергнуть ихъ вѣчнымъ и невѣроятнымъ мученіямъ. Какъ! сжигать простыя существа, который не имѣютъ ничего сгараемаго! Какимъ образомъ могли бы мы сжечь звукъ голоса или пронесшійся мимо насъ вѣтеръ! Еще этотъ звукъ, этотъ вѣтеръ были вещественны во время ихъ прохожденія; но чистый духъ, мысль, сомнѣніе? тутъ я теряюсь. Куда ни повернусь, встрѣчаю только тьму противорѣчія, невозможности мечты»... (Романы и повѣсти, 578).
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4