495 сочжнешя н. к. михайловсішю. 496 нами но капдетъ!» Щегольство переводами <съ рукописи» ныньче ужъ впрочемъ кажется, прекратилось, сами изобрѣтатели этой моды убѣдились, должно быть, что нѣтъ въ ней ни красы, ни радости, а пожалуй и просто здраваго смысла. Оставляя совсѣмъ въ сторонѣ эту нелѣпость, совершенно натуральна склонность читателей къ новостямъ и столь же натурально жѳланіе редакцій журналовъ удовлетворять эту склонность. Но отчего же всетаки не заглянуть иногда и въ старину? Развѣ ужъ мы такъ хорошо ее знаемъ или тамъ нѣтъ ничего хорошаго? Я напротивъ того склоненъ думать, что мы, вообще говоря, знаемъ старину очень плохо, хотя въ ней есть многое, весьма достойное вниманія. Въ исторіи литературы, да пожалуй и жизни, очень обыкновенно слѣдующее явленіе. Сушествуетъ монета въ родѣ, напримѣръ, нашего петровскаго или екатерининскаго рубля, —огромная, грубая, неуклюжая, но полновѣсная и высокопробнаго серебра. Ходитъ она по рукамъ, на нее покупаютъ и продаютъ, и наконецъ она отслуживаетъ свой вікъ, ее вытѣсняютъ изъ употребленія другія монеты —гривенники, пятіалтынные, чистенькіе, аккуратные, съ хорошо вычеканеннымъ штемпелемъ нынѣшняго года. И старинный рубль забытъ. Можетъ быть онъ даже переплавленъ и, принявъ въ себя достаточное количество мѣди, обратился въ ходячую размѣнную монету. Очень натурально, что старинный рубль вышѳлъ изъ употребленія и развѣ только кое-гдѣ хранится въ видѣ рѣдкости. Онъ, въ самомъ дѣлѣ, и достоинствами, и недостатками своими, неудобенъ для насъ, но онъ всетаки полновѣсный, высокопробны^ хотя и неуклюжій, некрасивый рубль, а гривенникъ есть гривенникъ. Всякія аналогіи легко разбиваются объ невозможность довести ихъ до конца; но мысль моя станетъ всетаки понятна, если я сравню Бальзака съ петровскимъ или екатерининскимъ рублемъ, а излюбленнаго у насъ Эмиля Зола —не съ гривенникомъ, конечно, —это будетъ несправедливо — а съ новенькимъ полтинникомъ, цѣнность котораго соотвѣтствуетъ условіямъ нынѣшняго денежнаго рынка, а изящество отдѣлки—ныиѣшнимъ нашимъ эстетическимъ требованіямъ. Зола самъ признаетъ, что Вальзакъ есть родоначальникъ « натуралистическаго романа», столь шумѣвшаго еще недавно. Но этого мало. Надо еще прибавить, что ученики отнюдь не превзошли своего учителя. Они свято сохранили всѣ его пріемы, какъ хорошіе, такъ и дурные, эксплуатируютъ его нзлюбленныя задачи, опять таки хорошія и дурныя, смотрятъ и на собственную задачу совершенно такъ же, какъ и онъ; словомъ, по существу не подвинулись ни па одинъ шагъ впередъ, и всѣ ихъ ~ преимущества сводятся къ тому, что они приспособились къ требованіямъ нынѣшняго времени, когда установился уже извѣстный шаблонъ дія романа. Бѳзспорно, напримѣръ, что романы Зола построены въ архитектурномъ отношеніп гораздо правильнѣѳ произведеній Бальзака, переполненныкъ скучными и ненужными отступленіями, экскурсіями въ область весьма сомнительной философіи, совершенно произвольной психологіи, фантастической технологіи и химіи и проч. Но и эта разница съ извѣстной точки зрѣнія можетъ быть толкуема, по крайней мѣрѣ, не не въ пользу Бальзака. Всѣ эти ненужный отступленія объясняются частію лихорадочною поспѣшностью работы, а частію тѣмъ, что въ такой удивительной лабораторіи, какою была голова Бальзака, даже его колоссальный талантъ не могъ справиться съ потоками возпикавшихъ въ ней образовъ и идей. Зола съ аккуратностью французскаго буржуа распланировалъ свою безконечную исторію Ругоновъ: по роману во столько-то примѣрно страницъ въ годъ и чуть ли не по стольку-то строкъ въ день. Вальзакъ работалъ безъ всякаго плана, то затыкая написанныиъ глотку нетерпѣливаго кредитора, то останавливаясь среди романа за отказомъ усталаго воображенія придумать конецъ, то, напротивъ, увлекаясь необузданностью воображенія въ совершенно неожиданную сторону. Но рубль есть рубль, а полтинникъ только пятьдесятъ копѣекъ, и если гривенники и полтинники чеканятся по образу и подобію рублей, но безъ ихъ полноцѣнности, какъ равно и безъ ихъ неуклюжести, то не мѣшаетъ иногда и вспомнить о рубляхъ. Это, во-нервыхъ, справедливо, какъ воздаяиіе коемуждо по дѣламъ его; это, во-вторыхъ, поучительно, какъ историческая справка, какъ зскурсія къ одному изъ источниковъ современнаго творчества; это наконецъ можетъ быть интересно само по себѣ, ибо есть старыя произведенія, въ чисто художественномъ отношеніи далеко превосходящія разные нынѣшніе романы, ремесленно написанные и ремесленно переводимые въ нашихъ журналахъ. Вотъ почему я съ удовольствіемъ увидалъ «Погибшія мечты> на страницахъ «Сѣвернаго Вѣстника». Это одинъ изъ лучшихъ романовъ Бальзака, и можно удивляться, что онъ не былъ переведенъ на русскій языкъ даже тогда, когда у насъ Вальзакомъ очень интересовались. Сверхъ того, это романъ очень типичный, какъ для самого Бальзака, такъ и для цѣлаго теченія въ новой французской литературѣ. Но, не смотря
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4