455 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 456 прекрасно, это не то, что семинарвстъ Левіафановъ, который тоже заглядывается на бюстъ Марины, но при этомъ говорить: «организмъ вашѣ замѣчательпо развился съ тѣіъ поръ, какъ я не видалъ васъ». Вотъ и подите: оба заглядываются на «роскошные члены» Марины, но у Левіафанова это выходитъ гнусно и глупо, а у князя Пужбольскаго, напротивъ того, превосходно, потому что для него роскошный бюстъ Марины отвлекается въ ту общую категорію красоты, гдѣ и святая Варвара Пальма Веккіо имѣетъ мѣсто. Вотъ почему то самое, что рѣшительно непростительно эфіопомъ, вподнѣ мило выходитъ у служителей солнца. Я не буду говорить о любимѣйшемъ изъ героевъ Маркевича, тоже знатокѣ и любителѣ искусства, Троекуровѣ, который совершаетъ веселые грѣхи и наступаетъ на семейное начало съ изящнѣйшей граціей, за что ему авторъ все ипрощаетъ; ниобъ Одьгѣ Эльпидифоровнѣ Ранцевой, просто таки распутной бабенкѣ, играющей передъ всякимъ встрѣчнымъ глазами, плечами и бедрами, но которой авторъ разрѣшаетъ весело прожить и поэтически умереть. Я рекомендую вашему вниманію только Ашанина, фигурирующаго въ трехъ романахъ («Четверть вѣка назадъ», «Переломъ> и «Бездна») и неизмѣнно полъзующагося симпатіей автора. Этотъ Ашанинъ^ красавецъ, весельчакъ, погубитель женскихъ сердецъ, до такой степени въ то же время преданъ искусству, что соблазняетъ не молодую уже гувернантку, единственно за тѣмъ, чтобы убѣдить ее сыграть роль матери Гамлета въ домашнемъ спектакдѣ. Онъ объ этомъ такъ разсказываетъ одной весьма почтенной старушкѣ: «У пасъ, видите-ди, матери Гамлета не было, и некому кромѣ нея играть. А она уперлась, какъ коза: не хочу, да и все тутъ! Я собой и пожертвовалъ!» За это весьма почтенная старушка обзываетъ Ашанина «безстыдникомъ», а авторъ—«шалуномъ», хотя шалость шалуна дорого обошлась гувернанткѣ: съ горя она ушла въ монастырь. Затѣмъ, на протяженіи всѣхъ трехъ романовъ Ашанинъ «шалитъ» на каждомъ шагу и съкѣмъпопало: съОльгой Эдьпидифоровноі, съ встрѣчной дамой на станціи, съ горничной, съ какой-то «молодой женой старато мужа-ревнивца» и проч. Онъ, правда, не говоритъ при этомъ никакихъ эфіопскихъ словъ пасчетъ «свободы отъ условной морали» и т. п., онъ просто «шалитъ>, и его духовный отецъ Маркевичъ только аплодируетъ ему: молодецъ, дескать! Состарился наконецъ шалунъ, и вотъ въ какомъ видѣ мы его застаемъ въ романѣ «Бѳздна>, когда ему «уже перевалило за пятьдесятъ лѣтъ»: «Въ порѣдѣвшей довольно замѣтпо шапкѣ его волосъ начинали кое-гдѣ проглядывать серебряный нити, но волосы эти все также живописно кудрявились вокругъ смуглаго, все еще свѣжаго чела, и бодыніе черные глаза горѣли все тѣмъ же юношески-пылкимъ, собдазняющимъ женщинъ огнемъ, какъ въ тѣ давно минувшіе годы... «Обломокъ старыхъ поколѣній», онъ оставался неизмѣнно вѣренъ традиціямъ своего былого донъ-жуанства и, вопреки всякимъ «новымъ вѣяніямъ>, плѣнялъ теперь демократокъ — дочекъ все тѣми же вкрадчиво дерзкими пріемами оболыценія, какими въ оны дни завоевывадъ сердца маменекъ—барынь*. Утро. Парикмахеръ <наводитъ красоту на Ашанина: брѣетъ ему подбородокъ, подвиваетъ усы и выливаеть на его расчесанную водосокъ къ волоску голову цѣлый фдакопъ еаи аШёпіеппе... Старый красавецъ оглянудъ себя въ посдѣдній разъ въ широкое туалетное зеркало, скинудъ пудермантедь и, отпустивъ парикмахера, направился въ угодъ, къ висѣвшей тамъ большой икопѣ Спасителя, предъ которою теплилась неугасимая лампада, и сталъ благоговѣйно на молитву, обернувшись спиной къ увѣнчанной гроздьями гологрудой вакханкѣ, гдядѣвшей пьяными глазами съ противоположной стѣны... Тотъ же двойственный характеръ набожности и ірѣховности носило и все остальное здѣсь... (пропускаю для краткости нѣкоторыя мелкія подробности)... Запахъ дампаднаго масла пробивалъ сквозь своеобразный букетъ только что откупоренной большой стклянки духовъ, содержавшей въ себѣ какую то смѣсь иланъ— иланга, ландыша и вервены, которую Ашанинъ приготовлялъ самъ по пзобрѣтенному имъ способу>. Вы думаете, это злая иронія, сатирическій портрета? Ничуть не бывало: «Во всемъ этомъ было что то, невольно говорившее о типахъ кавалеровъ давно исчезнувшихъ временъ, когда релжгіозный энтузіазмъ и земныя страсти переплетались органически въ какое-то одно цвѣтистое цѣлое». Видите какъ благосклонно: мерзость чедовѣкъ сдѣдалъ, наступилъ на то самое семейное начало, за которое эфіопамъ такъ достается, —говорятъ: шалунъ! Смѣшалъ деревянное масло съ иланъ-илангомъ, годогрудую вакханку противъ образа Спасителя повѣсилъ, —говорятъ: религіозный энтузіастъ! И вѣдь не одинъ Маркевичъ такъ благосклоненъ къ Ашапину. По щучьему велѣнію, по авторскому прошенію, всѣ наилучше объ немъ отзываются: «милый человѣкъ», «благородный человѣкъ», «настоящій, стараго закала баринъ» ж т. п. Только, если уже очень выбранить надо, такъ «.шалуномъ» или «без-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4