447 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОИСКАГО. 448 ѳфіопы посрамляются, и т. д. и т. д., и уже около перипѳтій этой драмы размѣіцаются разныя побочныя лица и побочныя происшествія. Надо замѣтить, что настоящихъ офіоповъ», «шлудикихъ семинаристовъ», «нахальныхъ недоучекъ» , «новыхъ людей», «нжгилистовъ», —Маркѳвжчъ совсѣмъ не знаетъ и изображаетъ вмѣсто живыхъ людей какихъ-то манекеновъ, которыхъ заставляетъ продѣдывать, что ему вздумается, лишь бы погрязнѣе, да погрубѣе выходило. Я очень радъ, что мнѣ не нужно это доказывать, потому что я могу въ этомъ отношеніи сослаться на мнѣніе критика, чрезвычайно, сверхъ мѣры благосклоннаго къ Марковичу. Въ 1882 г. въ «Русскомъ Вѣстникѣ> была напечатана статья Щебальскаго о романѣ Марковича «Переломъ». Среди цѣлаго фонтана любезностей и похвалъ, критикъ замѣчаетъ: <Но если нашъ авторъ вполнѣ дома среди петербургскаго и московскаго общества начала шестидесятыхъ годовъ, если ему коротко знакомы высшія сферы администраціж ж столичнаго ЫдЬ ИГе, то, —справедливость требуетъ сказать, — онъ менѣе освоенъ съ тѣми сферами, въ которыхъ сформировался Иринархъ Овцынъэ (одинъ изъ «эфіоповъ»), И далѣе: «Невольно, въ виду талантливости г. Марковича и его умѣиья наблюдать, рождается сомнѣніе, видѣлъ ли .онъ на самомъ дѣлѣ Иринарховъ Овцыныхъ?» При тѣхъ расшаркиваніяхъ, съ которыми Щебальскій относится къ Марковичу, это очень значительное признаніе. Значитъ ужъ нельзя скрыть этой прорѣхж, нельзя даже самому пристрастному читателю не видѣть, что офіопы» Марковича не только' не жмѣютъ образа ж подобія человѣческаго,— -это, пожалуй, входило въ его планы, —но просто пустое мѣсто, вздоръ. Такимъ образомъ эту сторону надо совсѣмъ выкинуть изъ картины русской жизни отъ верхняго края до нижняго. Но ж всѣ остальныя дѣйствующія лица романовъ Марковича имѣютъ цѣну, главнымъ образомъ, и прежде всего, какъ представители либо солнца красоты, либо лающихъ на него эфіоповъ. Ботъ, напримѣръ, въ «Маринѣ изъ Адаго Рога» появляется на малое время мужикъ Тулумб асъ. Появляется онъ при такой обстановкѣ. Графъ Завалевскій, князь Пужбольскій и Марина- катаются въ лодкѣ. Завалевскій и Пужбольскій— настоящіе солнцепоклонники и, въ качествѣ таковыхъ, любимцы автора, а въ качествѣ любимцѳвъ исчезаютъ подъ цѣлою горою наваленныхъ на нихъ достоинствъ. Марина находится на пути отъ эфіопства къ культу солнца, она уже сочинила или готовится сочинить то обоснованіе аристократіи теоріею Дарвина, которое мы видѣли выше. Господа, катаясь въ лодкѣ, заняты высокими разговорами на солнечный темы—спорятъ о дѣйствующихъ лицахъ въ эпилогѣ гетевскаго «Фауста», цитируютъ стихи Альфреда де Мюссе, слушаютъ соловьиныя пѣсни, разсказываютъ другъ другу поэтическія легенды. Обстановка самая подходящая: рѣка красива, берега еще того красивѣе, соловьи поютъ, цвѣты цвѣтутъ... Но и на этомъ прелѳстномъ фонѣ есть пятно. Это —гребецъ, мужикъ Тулумбасъ. Не въ томъ бѣда, что онъ мужикъ, — безъ мужика настоящимъ господамъ, конечно, и въ лодкѣ покататься нельзя; притомъ же Тулумбасъ <наряженъ въ красную кумачную рубаху и поярковую шляпу съ лентами по случаю назначенія его гребцомъ», такъ что выходитъ цвѣтно, красиво. А въ томъ бѣда, что Тулумбасъ афіопъ, на солнце лаетъ. Господа говорятъ хорошія рѣчи про поэтическихъ русалокъ и спрашиваютъ его, водятся ли онѣ, русалки, здѣсь въ рѣкѣ Алаго Рога. Хохолъ Тулумбасъ не сразу понимаетъ въ чемъ дѣло, но потомъ, наконецъ. соображаетъ: — А то вы про мабкиі И Тулумбасъ расхохотался во весь ротъ.—А брешутъ что-сь про ннхъ бабы... такъ буду я ихъ слухать! презрительно дернулъ онъ плечомъ. — Тоже прогрессистгі съ негодованіемъ проговорилъ князь, поворачивая ему спину. Но Тулумбасъ не понялъ этого ядовитагС' намека на его эфіопство. Разсказываетъ потомъ барышня Марина Осиповна одну очень поэтитескую легенду, а Тулумбасъ вдругъ вмѣшался съ какимъ то сужденіемъ не поэтическаго характера. Князь Пужбольскій, конечно, оскорбился за солнце и сказалъ: — «Многоуважаемый гражданинъ, вы бы больше занимались внутреннею рефлексіей, чѣмъ внѣшнимъ выраженіемъ вашего міровоззрѣніяі » "Курсивы здѣсь принадлежатъ Марковичу и, значитъ, князь Пужбольскій голосомъ подчеркивалъ, въ пику Тулумбасу, эти «внутреннія рефлексіиг, «міровоззрѣнія> и «прогрессы». А слова этж, какъ видно изъ совокупности всѣхъ романовъ Марковича, суть, по его мнѣнію, слова самыя эфіопскія. Да впрочемъ, и безъ того ясно видно, что Тулумбасъ —эфіопъ, ибо разрушаетъ красоту сказаній и легендъ замѣчаніями, что, молъ, < брешутъ что-сь бабы». Съ своей стороны Маркевичъ уже прямо отъ себя, въ качествѣ разсказчика, сообщаетъ, что глаза у Тулумбаса были глупые, хохотадъ онъ тоже глупо и проч. Эпизодъ съ Тулумбасомъ можѳтъ служить хорошимъ образчикомъ отношеній Марковича къ своимъ персонажамъ: мужикъ, какъ мужикъ, самъ по себѣ, для него не суще-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4