445 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 446 мѣръ, о сороковыхъ годахъ, вдругъ вспомнитъ стихъ: <разбе1тесь силы, вы не нужны!» и прибавить отъ себя: «и, дѣйствительно, что было дѣлать тогда со своими силами, куда было дѣть свою молодость?» Или начнетъ разсказъ такъ: «Вильгельма Телля» (читай Карла Смѣлаіо, благонамѣренный читатель) давали» и т. д. Протестую, дескать, противъ благонамѣреннаго переименованія «Вильгельма Телля> въ «Еарла Смѣлаго>... А то, наконецъ, цѣлую исторію благонамѣренныхъ преслѣдованій, направленныхъ противъ нѣкоего Гундурова (въ «Четверть вѣка назадъ»), разскажетъ самымъ наилиберальнымъ и наииротестующимъ образомъ. Повторяю, все это пустяки, въ которыхъ не стоитъ разбираться. Будучи совершенно не политическимъ человѣкомъ, Маркевичъ разсуждалъ на политическая темы просто зря, какъ попало, какъ хотѣлось другимъ и какъ ему казалось нужно по указаніямъ этихъ другихъ. Тутъ нечего искать ни определенности, ни искренности. Настоящаго задушевнаго, что было бы въ самомъ дѣлѣ дорого и опрѳдѣленно, насколько это только возможно для Маркевича, надо искать не въ области политики. Просматривая автобіографическіе очерки «Изъ прожитыхъ дней» (XI 'томъ), поистинѣ поражаешься тѣмъ политическимъ индиферентизмомъ, который сквозитъ въ нихъ. Собственно литературною дѣятельностью Маркевичъ сталъ заниматся очень поздно, но по возрасту онъ принадлежалъ къ знаменитому поколѣнію сороковыхъ годовъ. Онъ и вспоминаетъ объ этихъ годахъ, даже защищаетъ противъ кого то «идеализмъ той эпохи», который «не помѣшалъ, чтобы не сказать прямо —способствовалъ людямъ ея служить отечеству своему незабвенную службу въ дѣлѣ освобожденія русскаго народа отъ крѣпостного состоянія и создать цѣлый рядъ высоко ■ художественныхъ произведеній» . Напрасно стали бы мы, однако, искать въ автобіографическихъ очеркахъ Маркевича хоть какихъ нибудь слѣдовъ того броженія мысли, которымъ полны были сороковые годы. Въ одномъ только мѣстѣ находимъ вскользь, къ слову брошенное замѣчаніѳ такого рода: «съ болыпинствомъ славянофиловъ я почти вовсе знакомъ не былъ и держался мнѣній эклектическихъ, если не совсѣмъ западни ческихъ > . Вотъи все. По части своей общественной дѣятельности, Маркевичъ сообщаете только мимоходомъ, что тогда-то тамъ то онъ былъ такимъ-то чиновникомъ. За то воспоминанія наполнены восторженно лирическими обращеніями по адресу искусства, поэзіи и соотвѣтственными фактами. Мы узнаемъ, какъ Маркевичъ еще дѳвятилѣтнимъ ребенкомъ восторгался Пушкинымъ и заучивалъ его наизусть, какъ онъ самъ писаль французскіе стихи и участвовалъ въ дѣтскихъ спектакляхъ и проч. и проч. Здѣсь же мы "находимъ и рѣзко опредѣленныя отрицательныя черты настоящаго рго&ззіоп сіе іоі покойнаго романиста. «До сихъпоръ, говорить онъ, съ тою же, неизсякнувшею съ годами, силою негодованія вспоминаю я о тѣхъ, обречепныхъ на проклятіе потомства, годахь, когда сбродъ дикихъ сеаинаристовъ и нахальныхь недоучекъ закидываль вонючею грязью своею, подъ одобрительные клики «либеральной интеллигенціи» его (Пушкина) священную тѣнь». Эти страстный, искреннія, опредѣленныя рѣчи говорить Мар ■ кевичъ и въ своихъ романахь, Въ «Маринѣ изъ Алаго Рога», характеризуя великолѣпнаго графа Завалевскаго, онъ путается, недомолвливаетъ, стремится угодить^ очевидно, самъ хорошенько не зная чѣмъ, и, только доведя разговоръ до искусства, разражается опять страстной и искренней тирадой: «Съ ужасомь и отвращеніемьраскрывалъ каждый разь Завалевскій нумера толстыхъ журналовь, ежемѣсячно получавшихся имь изъ Петербурга; часто, не довѣряя глазамь своииъ, знакомился онъ съ ихь содержаніемь.. . Тамъ раздавался какой то дикій вой, —вой эфіоповь, по древнему сказанію лаявшихъ на солнце. Полудикіе семинаристы, заявлявшіе себя представителями «молодого поколѣнія», сталкивали съ вѣковыхь пьедесталовь высочайшихъ представителей человѣческой культуры и обзывали ихь < пошляками»; наглые гаэры въ бѣшеной «свистопляскѣ» топтали козлиными ногами все великое, духовное прошлое человѣка и, съ пѣною у рта, съ поднятыми кулаками, требовали, да возвратится онъ вь образь звѣриный. Освистанное искусство объявлено было «аристократическимъ тунеядствомь», поэзія—«пакостнымь времяпровождѳніемъ> и т. д., и т. д. И такъ, солнце и лающіе на него эфіопы, —воть два полюса настоящихь, не заказныхь помысловъ и чувствь Маркевича. Онъ поклоняется солнцу, негодуеть на эфіоповь, проливаетъ слезы объ оскорбленіяхь, наносимыхъ эфіопами солнцу. И слезы тѣ— крокодиловы. Эта полярная противоположность солнца и эфіоповь своеобразно опредѣляетъ и освѣщаеть содержаніе всѣхь произведеній Маркевича. Прежде всего, вь ней утопаеть все кажущееся разнообразіе персонажей, —всѣ эти графы в нигилисты, становые и мужики, красавцы и уроды. Все это, главнымъ образомъ, представители либо солнца, либо эфіоповь: солнце свѣтить и грѣетъ, эфіопы лають, солнце омрачается и опять встаеть.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4