"Шаг?-;. ЩН 437 дневникъ вители которыхъ фигурируютъ въ повѣстяхъ и романахъ Маркевича (и Коми.), то въ этомъ отношеніи съ нимъ можетъ поспорить только развѣ гр. Левъ Толстой, художественная кисть котораго свободно ходитъ по всему пространству отъ царей до крестьянскихъ ребята, отъ благоуханныхъ плечъ какойнибудь княжны Курагиной до вонючихъ онучъ солдатика Каратаева. Но и то надо сказать: главныя сокровища этого рода сосредоточены у Толстого въ «Войнѣи мірѣ», то есть показаны въ исторической перспективѣ, да еще, пожалуй, въ «Аннѣ Карениной», романѣ, въ концѣ концовъ всетаки только интимно-бытовомъ, тогда какъ Маркевичъ рисуетъ почти исключительно современную, текущую жизнь и беретъ ее не только со стороны семейно-романической, но и въ самые жгучіе полжтическіе моменты, каковы время освобожденія крестьянъ, берлинскаго конгресса, недавнихъ смута и проч. Повидимому, это должно бы было придавать его образамъ и картинамъ особую жизненность и яркость. А, между тѣмъ, — одно головокруженіе. Мало того. Я долженъ признаться, что не хотѣлъ было сначала читать всѣ одиннадцать томовъ, меня пугалъ этотъ подвигъ. Такъ какъ я въ свое время, когда романы и повѣсти Марковича печатались въ журналахъ, многое изъ нихъ читалъ, то думалъ положиться на свою память. Но когда начадъ перечитывать, то въ головѣ у меня поднялся головокружительный вихрь изъ образовъ и картинъ не одного Маркевича. Я не могъ съ достовѣрностыо сказать, что то, что мнѣ вспоминалось, принадлежитъ именно ему, а не г. Авсѣенкѣ и не другому какому представителю той же разновидности беллетристовъ. Помнилъ я, напримѣръ, очень хорошо помнилъ, что какой-то благороднѣйшій русскій жантильомъ избилъ нагайкой по лицу своего совершенно неблагороднаго соотечественника, и что эпязѳ-дъ этотъ изображенъ чрезвычайно яркими красками, но кто его нзобразилъ —Маркевичъ или г. Орловскій, и гдѣ именно этотъ эпизодъ происходилъ —■ въ Баденъ-Баденѣ, въ венеціанской гондолѣ или въ Брынскнхъ лѣсахъ,—забылъ. Столь же хорошо помнилъ я, что у княжны Киры Кубенской прекраснѣйшіе зеленые глаза, у нигилиста Волка безобразная наружность и черная душа, а князь Нужбольскій представляетъ собою ходячій кладезь историческихъ и филологическихъ познаній, но кто воспѣлъ зеленые глаза княжны Киры, черную душу Волка и кладезь познаній князя Пужбольскаго? Маркевичъ или г. Авсѣенко?.. Да, да, да... припоминаю, у Маркевича благороднѣйшій во всѣхъ смыслахъ Борисъ Васильевнчъ Троекуровъ прибилъ читателя. 438 хлыстомъ пьянаго нѣмца въ Берлинѣ, а у г. Авсѣенки бдагороднѣйшій Глѣбъ Дмитріевичъ Зиновьевъ прибилъ нагайкой подлаго соотечественника въ Брынскнхъ лѣсахъ... Или наоборотъ? Глѣбъ г. Авсѣенки благородно прибилъ кого-то хлыстомъ въ берлинской кофейной, а Борисъ г . Маркевича столь же благородно прибилъ кого-то нагайкой въ лѣсу... И чей герой Борисъ и чей герой Глѣбъ? Это тѣмъ труднѣе припомнить, что память св. благовѣрныхъ князей Бориса и Глѣба чествуется, какъ извѣстно, въ одинъ и тотъ-же день... Вотъ тоже Кира... Есть такая у кого-то, навѣрное есть, но есть и Мира, и Ира, и Лара и чуть-ли не у всѣхъ у нихъ зеленые глаза... А учитель Левіафановъ, грубый и нелѣпый семинариста, неспособный понимать тонкіе ароматы идеализма и притомъ негодяй 84 пробы, если цѣнить негодяйство на серебро, и 56-й, если цѣнить на золото? Кто его воспроизвелъ? Можетъ быть, одинъ, можетъ быть другой, можетъ быть третій, можетъ быть всѣ разомъ, ибо не одни Ъеаих езргіін ве гепсопігепі; .. Запутавшись во всѣхъ этихъ припоминаніяхъ, я рѣшилъ отдать себя на жертву одиннадцати томамъ полнаго собранія сочи ■ неній Маркевича. Правда, по окончаніи жертвоприношенія, я нѣсколько пожалѣлъ самого себя, —свой трудъ и свое время я могъ бы, ко;іе т ;ш:і, помѣстить лучше, съ большею пользою и съ меньшою скукой, —но, по крайней мѣрѣ, я проштудировалъ величину въ своемъ родѣ: Маркевичъ много талантливѣе, умнѣе, смѣлѣе, вообще крупнѣе всѣхъ тѣхъ, чьи Киры и нагайки, черныя души и зеленые глаза. Мадонны и становые вторгались въ головокружительный вихрь, вызванный во мнѣ чтеніемъ сочиненій Маркевича, крупнѣе всѣхъ своихъ собратовъ по оружію. Поэтому и характеръ этого братства, и цѣну этого оружія лучше же изучать на немъ, чѣмъ на второмъ и третье мъ сортѣ братчяковъ. Правда, братство это довольно древнее, въ рядахъ его когда-то блистали г. Лѣсковъ-Стебницкій, Вс. Крестовскій (не псевдонимъ), Клюшниковъ и прочіе, ихъ же имена даже трудно теперь припомнить. Въ числѣ ихъ найдутся люди, пожалуй, талантливѣе Маркевича, и даже гораздо талантлнвѣе, но то времена древнія и представители ихъ пусть спокойно лежать тамъ, на днѣ Леты, гдѣ ихъ, может:, быть, безобразные летскіе раки ѣдятъ, а, можетъ быть, летскія красавицы русалки щекочутъ. Не г.се ли намъ равно? А Маркевичъ представитель п ваг" '[еріода въ исторіи этого литературнаго братства и представитель во всякомъ случаѣ достаточно крупный, чтобы отвѣчать ж за прочихъ, совсѣмъ уже маленькихъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4