419 ООЧИНЕШЯ Н. К. МЖХАЙЛОВОКАГО. 420 стоить ломать себѣ и читатѳлямъ языкъ разными <горорытствами» и «борееобразтшми Воонергесами». Но во всякомъ случаѣ это только ошибка, а опошленіе и низведеніе съ пьедестаіа Пушкина или Лермонтова, очевидно, вовсе не входило въ намѣренія г. Буренина. Это вышло какъ-то само собой, нечаянно, помимо води и сознанія автора, единственно по непреодолимой его склонности къ подражанію, почти автоматическому. Г. Буренинъ, повидимому, иногда и самъ понимаетъ эту коренную черту своей литературной физіономіи. Въ вышедшемъ недавно новомъ сборникѣ его стихотвореній «Пѣсни и шаржи» есть, между прочимъ, длинный и скучный «романъ въ стихахы —«Иванъ Овѣринъ». Первая строчка его гласитъ; «Начну слегка на пушкинскій манеръ>. А потомъ, сообщивъ читателямъ, что героя романа зовутъ Овѣринъ, г. Буренинъ прибавляетъ въ скобкахъ: (Онѣгннъ— я не вымолвнлъ едва: Привычка яодражанья такова). Въ бодыпомъ стихотворепіи «Весталка» (въ «Быломъ») г. Буренинъ представляетъ себя бесѣдующимъ съ гг. Майковымъ, Полопскимъ, Фетомъ, которые одинъ за другимъ даютъ ему, г. Буренину, очень характерное названіе; «поэтовъ пересмѣшникъ». Впрочемъ, г. Майковъ будто бы даетъ ему болѣе пространный титулъ, а именно: «поэтовъ пересмѣшникъ, буйный гаэръ, провоз - вѣстникъ отрицанія въ искусствѣ». О «гаэрѣ» я ничего не скажу, потому что это ругательное слово, а я не хочу ругаться. «Провозвѣстникомъ отрицанія въ искусствѣ» г. Буренинъ, если когда нибудь и былъ, то пересталъ быть и, отрекшись отъ заблужденій молодости, обращается нынѣ къ гг. Майкову, Полонскому п Фету съ почтительнѣйшими поклонами. А вотъ <пересмѣшпикомъ», и притомъ не однихъ поэтовъ. онъ дѣйствительно всегда былъ и, надо думать, пересмѣшникомъ и умретъ. Надо только понимать это слово въ его настоящемъ смыслѣ: не насмѣшникъ, а именно пересмѣшникъ. Такъ называется одна птица, ужъ конечно не въ насмѣшку и вообще не намѣренно, но съ болыпимъ искусствомъ подражающая голосу другихъ птицъ. Г. Буренину случается, разумѣется, и очень часто случается, писать пародіи и всякаго рода перепѣвы съ совершенно опредѣленнымъ намѣреніемъ,— не птица же онъ въ самомъ дѣлѣ,— и пародіи эти часто очень удаются ему. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ мы уже и теперь видѣли изъ «Военно-поэтическихъ отголосковъ», онъ впадаетъ въ пародію почти мимовольно, вовсе не желая «насмѣшничать» надъ Лермонтовымъ или Пушкинымъ, а только потому, что не можетъ не «пересмѣшничать>. Сильные, звучные, яркіе, содержательные стихи дѣйствуютъ на него угнетающимъ образомъ. Онъ совершенно невольно пародируетъ эти строки именно потому, что онѣ сильны, звучны, ярки, содержательны, то есть именно потому, что они пародіи не васлуживаютъ. Отсюда и эта легкость и точность вереи фикаторскаго фокуса — подстрочной передѣлки, образчикъ которой мы видѣли выше въ «Графѣ Габсбургскомъ> — «Графѣ Шёнгаузенскомъ». Извѣстно, что многія безеознательныя и мимовольныя дѣйствія отличаются необыкновенною точностью. Я знаю, что на первый взглядъ все это можетъ показаться парадоксадьнымъ, но думаю, что, дочитавъ эту главу дневника до конца, вы со мной вподнѣ согласитесь. Въ настоящее время разговоры о «чтеніи мысли » и «внушеніи», вызванные опытами Бишопа и потомъ г. Фельдмана, у насъ позатихли. Изъ этого не слѣдуетъ, однако, чтобы предмета тѣхъ разговоровъ былъ исчерпанъ и сданъ въ архивъ. Напротивъ того. Кой-кто изъ людей науки продолжаетъ имъ пристально заниматься. И можно смѣло предсказать, что въ весьма недалекомъ будущемъ вопросъ, затрогиваемый упомянутыми опытами или, если хотите, фокусами, станетъ однимъ изъ тѣхъ центральныхъ пунктовъ науки, изъ которыхъ разливается свѣтъ во всѣ стороны, на самыя разнообразный сферы знанія и пониманія. Еще Жанъ Поль Рихтеръ говорилъ, что животный магнитизмъ, какъ въ его время называлась эта группа явленій, есть величайшее изъ открытій прошлаго вѣка, но что пройдутъ вѣка прежде, чѣмъ это «чудесное дитя» СѴУишіегкшсІ) станетъ «чудотворцемъ» (ТѴипіегШаІег)- Довольно однако, кажется, и одного столѣтія, чтобы вопросъ высокой важности, со времени Месмера нѳ одинъ разъ утопленный невѣжествомъ и шарлатанствомъ съ одной стороны и педантически узкимъ скептицизмомъ съ друтой, омылся, очистился и сталъ наконецъ достояніемъ науки во всей своей глубинѣ и обширности. Мы очевидно вступаемъ уже въ этотъ окончательный періодъ исторіи злосчастнаго вопроса, хотя и шарлатанство, и самыя фантастическія, противонаучныя объясненія, и узкій скеПшицизмъ находятся на лицо и продолжаютъ дѣлать свое злое дѣло, заслоняя свѣтъ истины. Явленія, о которыхъ идетъ рѣчь, представляютъ собою образчики вліянія одного человѣка на другого, при несомнѣнно патологическомъ состояніи этого другого. Вліяніе это выражается слѣпымъ повиновеніемъ, автоматическимъ подражаніемъ или тѣмъ особымъ видомъ подчиненія, которому усвое-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4