405 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 406 додженъ опрѳдѣлять отношѳнія <тараканцевъ» къ «дуракамъ», есть еще голосъ чести, который опредѣляетъ отношѳнія «дураковъ» къ «тараканцамъ». Когда то гр. Толстой хорошо понимадъ это. Даже въ его философско-историческихъ комментаріяхъ къ «Войаѣ и миру», въ которыхъ такъ много зародышей теоріи неиротивленія злу, можно прочитать сдѣдующія, напримѣръ, строки: «Благо тому народу, который не какъ французы въ 1813 году, отсалютовавъ по всѣмъ правидамъ искусства и перевернувъ шпагу эфесомъ, граціозно и учтиво передаѳтъ ее великодушному побѣдителю, а благо тому народу, который въ минуту испытанія, не спрашивая о томъ, какъ по правидамъ поступали другіе въ подобныхъ сдучаяхъ, съ простотою и легкостью поднимаетъ первую попавшуюся дубину и гвоздитъ ею до тѣхъ поръ, пока въ душѣ его чувство оскорбленія и мести не замѣнится презрѣніемъ и жалостью>. Это очень хорошія слова вообще и въ частности потому, что ими хорошо характеризуется начало чести. Это не тѣ условный, часто красивыя, «граціозпыя» формы взаимныхъ отношѳній между людьми, который выращиваются искусственно, какъ тепличныя растенія, или сохраняются, какъ бы въ замаринованномъ видѣ, отъ далекаго прошлаго и не нмѣютъ въ настоящемъ никакого живого, поддиннаго смысла. Нѣтъ, годосъ чести требуетъ иризнанія чедовѣческаго достоинства по существу и, повинуясь ему, «дураки > должны были бы не плакать передъ тараканскими звѣрствами, а именно, какъ съ похвалою разсказываетъ гр. Толстой о русскихъ въ 1812 году, «поднять первую попавшуюся дубину и гвоздить ею > . У «дураковъ» гр. Толстого совершенно атрофировано чувство чести и потому они совсѣмъ певѣрно поняли свое подоженіе. Не въ томъ дѣло, что «сердешнымъ» тараканцамъ ѣсть нечего, —это по истинѣ «дурацкое) разумѣніе. Голоднаго накормить сдѣдуетъ, но переносить наглыя оскорбленія отнюдь не сдѣдуетъ, тѣмъ болѣе, что въ огромномъ болыпинствѣ случаевъ наглыми оскорбителями являются не нуждающееся и обремененные, не голодные, а сытые... Мнѣ становится чрезвычайно неприятно и тяжело писать о гр. Толстомъ. И не только тою непріятностью и тяжестью, которыя по неволѣ испытываешь при видѣ, фигурально выражаясь, опрокинутаго факела, коптящаго вмѣсто того, чтобы свѣтить. Тяжело, разумѣѳтся, видѣть высоко даровитаго писателя, составляющаго славу и гордость родной земли, который самъ, добровольно сходитъ съ своего пьедестала, полагая напротивъ того, что онъ на пьедесталъ поднимается. Но въ этомъ случаѣ тяжесть и непріятность работы 'критика облегчается самымъ процессомъ борьбы, сознаніемъ надобности того дѣла, которое дѣдаешь. Богъ его знаетъ, сколько душъ увлекъ гр. Толстой ведичіемъ своего имени, обаятельностью своей литературной физіономіи, дѣйствительно симпатичными сторонами своихъ поученій. Во всякомъ сдучаѣ люди за нимъ вадомъ валятъ иди —теперь будетъ, можетъ быть, вѣрнѣе сказать —вадиди. Сказать этимъ людямъ, по мѣрѣ силъ и умѣнья, отрезвляющее слово было обязательно, а сознаніе исполненной или исполняемой обязанности въ значительной степени скрашиваетъ самое даже непріятное и тяжелое дѣло. Къ большому моему сожалѣнію, мои разговоры о Толстомъ растянулись на три тетради дневника, значить, на три мѣсяца, и за это время много воды утекло. Появилось нѣскодько статей о Толстомъ, въ которыхъ говорилось много вѣрнаго, и я этому порадовался, разумѣется. Значитъ, каковы бы ни были печадьныя видимости, но всетаки живъ Богъ, жива душа литературы: проповѣдь общественной анестезіи и квіетизма, не смотря на высокое имя проповѣдника и на общераспространенное холопство передъ этимъ именемъ, встрѣчаетъ въ дитературѣ съ разныхъ сторонъ отпоръ, какъ только является къ тому возможность, какъ только мало извѣстныя сочиненія Толстого являются въ печати. Значитъ, —думалось мнѣ, —измѣнись нѣскодько обстоятельства вообще, и наша литература перестанетъ быть свѣтильникомъ, поставденнымъ цодъ стодъ. Я и теперь надѣюсь, что все это такъ и будетъ. Но затѣмъ, протеста противъ поученій Толстого сталъ принимать дикій, безобразный характеръ, наличности котораго ни въ какомъ смысдѣ и ни съ какой точки зрѣнія радоваться нельзя. Такъ въ « Современныхъ Извѣстіяхъ» какой-то бывшій сотрудникъ «Руси» вздумадъ прировнять Л. Н. Толстого извѣстному московскому юродивому Ивану Яковлевичу Корейшѣ; а газета, давшая на своихъ столбцахъ пріютъ этимъ соображеніямъ бывшаго сотрудника «Руси», въ серьезъ снабдила ихъ своими собственными примѣчаніями на тему объ юродивыхъ и юродствѣ. Какая-то дама въ «Русскомъ Курьерѣ» пошла еще дальше. Возражая Л. Н. Толстому по поводу «женскаго вопроса >, она, между прочимъ, нишетъ: < Когда женщинѣ скажутъ; «сударыня, вы—драгоцѣнный черноземъ», то, по моему, она < отрожавшись, и если у нея еще есть силы», должна размахнуться и закатить звонкую пощечину тому, кто этими словами смѣлъ оскорбить ея
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4