403 СОЧИНЕШЯ Я. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 404 такъ лучшей, пожалуй, и не найдешь. Гр. Толстой смѣло выбралъ такую позицію, съ которой, на основаніи многовѣковаго исторжчеокаго опыта и самыхъ элементарныхъ соображеній <отъ разума», особенно ясно видно, что непротивленіе злу до добра не доводатъ. А впрочемъ, что такое добро, что такое зло? Гр. Толстой въ сущности нигдѣ не только не отвѣчаетъ на этотъ вопросъ^ но даже не задаетъ его себѣ. Онъ полагается, повидимому, на непосредственное чувство читателя, умѣющее безъ долгихъ теоретическихъ разсужденій различить добро и зло. Съ другой стороны, однако, гр. Толстой такъ жестоко резонерски расправляется именно съ живымъ непосрѳдственнымъ чувствомъ, что его собственный понятія о древѣ познанія добра и зла остаются, въ совершенномъ туманѣ. Не будетъ, кажется, ошибкой сказать, что для гр. Толстого «миръ» есть добро уже потому, что онъ миръ, а «война» есть зло уже потому, что она война, совершенно независимо оттого, во имя чего ведется война, и въ чемъ состоятъ отношенія, освящаемый миромъ. Съ этой точки зрѣнія можно бы было придѣлать къ тараканскому нашествію конецъ, удовлетворяющій теорін непротивлепія злу и въ то же время всетаки гораздо болѣе житейски вѣроятный, чѣмъ тотъ, который мы видимъ въ сказкѣ объ Иванѣ-Дуракѣ. А именно: тараканцамъ нисколько не «гнусно» и они спокойно остаются въ Дураковомъ царствѣ, но прекращаютъ свои, такъ сказать, острыя насилія, обращая ихъ въ хроническое, спокойное владычество: < дураки» работаютъ на тараканцевъ, кормятъ, поятъ, одѣваютъ ихъ, платятъ дани и оброки. Добро это или зло, по мнѣнію гр. Толстого? Я рѣшительно не знаю. Съ одной стороны добро уже то, что дураки не сопротивляются злу, а что они рабы —это ровно ничего не значитъ; ибо вотъ и въ разсказѣ «Вражье лѣпко, а божье крѣпко», какъ вы помните, все добро зѣло въ рабскихъ отношѳніяхъ, такъ что даже злой рабъ наказывается вольностью; тоже и въ разсказѣ «Ильясъ» добро устанавливается тѣмъ, что герой поступаетъ въ батраки и только объ томъ и думаетъ, какъ бы услужить хозяину. Такимъ образомъ, предположенный мною конецъ нашествія тараканцевъ могъ бы, невидимому, вполнѣ удовлетворить гр. Толстого. Эта идиллія не хуже тѣхъ, которыя онъ самъ нарисовалъ. Съ другой стороны, однако, что же дѣлаютъ въ этомъ идиллическомъ царствѣ тараканцы, свалившіе съ себя всю работу на дураковъ? что дѣлаютъ хозяева Алеба и Ильяса, имѣющіе такихъ прекрасныхъ рабовъ и батраковъ? Въ сказкахъ и разсказахъ ихъ дѣятельность остается въ туманѣ, ибо нельзя же назвать дѣятельностью то, что хозяинъ Алебъ принимаетъ гостей и показываетъ имъ свои стада;' а хозяинъ Ильяса опять же принимаетъ гостей и сидитъ съ ними «на пуховыхъ подушкахъ, на коврахъ>. Правда, они еще кромѣ того душеспасительные разговоры ведутъ, но всетаки они только «велятъ» дѣлать, то или другое, — поймать «безцѣннаго барана», зарѣзать барана къ обѣду и проч.,—а сами дѣлаютъ неизвѣстно что. Извѣстно только, что они хорошіе, прекраснѣйшіе и даже частью богоугодные люди. Притомъ же, если они потомки «тараканцевъ». которымъ не сопротивлялись «дураки», то они составляютъ необходимую составную часть идилліи непротивленія злу. Словомъ, все прекрасно. Съ другой стороны, однако, это какъ разъ именно тотъ общественный слой, который гр. Толстой въ своихъ теоретическихъ статьяхъ громитъ за тунеядство, за житье на счетъ народнаго труда, труда «дураковъ»; тотъ общественный слой, въ которомъ онъ старается будить совѣсть... Съ точки зрѣнія нѣкоторыхъ теоретическихъ статей гр. Толстого (по поводу московской переписи, о назначеніи наукъ и искусствъ, о народномъ образованіи, о счастіи), онъ долженъ былъ бы разгромить тунеядствующихъ хозяевъ Алеба и Ильяса или осмѣять ихъ хуже того «чистаго господина», который въ сказкѣ объ Иванѣ-Дуракѣ такъ смѣшно (?) «работаехъ головой» (мимоходомъ сказать, какія это грубый, даже въ чисто художеств енномъ отиошеніи, страницы!). Съ точки же зрѣнія теоріи непротивлепія злу эти тунеядцы составляютъ логически неизбѣжный и необходимый элементъ идиллической картины. Очевидно, гр. Толстой не совсѣмъ свелъ концы съ концами своихъ теорій; онъ иопалъ въ ложный кругъ, въ которомъ вертится, какъ бѣлка въ колесѣ, а слѣдомъ за нимъ лѣзутъ въ это колесо и его почитатели и—натурально не подвигаются ни на шагъ впередъ, а только пробѣгаютъ 80.000 верстъ вокругъ самихъ себя ,. Хорошее дѣло будить совѣсть «тараканцевъ» (не мѣшало бы только помнить, что хозяева Алеба и Ильяса тоже тараканцы или потомки тараканцевъ), и гр. Толстой всегда это хорошее дѣло дѣдалъ; но нынѣ онъ прицутываетъ къ нему много совсѣмъ постороннихъ и притомъ до уродливости неправильныхъ соображеній, въ которыхъ и самъ запутывается. Многое припутываетъ и многое забываетъ. Забываетъ. папримѣръ, что совѣсть не единственный столнъ, на которомъ покоится нравственный міръ. Кромѣ голоса совѣсти, который опредѣляетъ или
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4