401 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 402 всѣмъ у насъ». Такъ солгать на жизнь, на человѣческое чувство не могъ бы не только Толстой, а и самый мелкотравчатый художникъ. Точно также Толстой разсказываетъ, что <не обороняются дураки, только плачутъ». Бо художественный тактъ тотчасъ подсказалъ ему, что это картина безобразная, что это ложь и клевета на человѣчество, и онъ немедленно прибавляетъ: «плачутъ старики, плачутъ старухи, плачутъ малые ребята». Еще бы всѣ только плакали при такихъ обстоятельствахъ! всѣ, то есть и молодые, и средняго возраста люди... Вы понимаете теперь, что я хочу сказать, говоря,что вънѣкоторыхъ отношеніяхъ сказка объ Иванѣ-Дуракѣ лучше передаетъ теорію непротивленія злу, чѣмъ самое изложеніе этой теоріи. Художественная картина должна отражать жизнь, какъ она есть или можетъ или должна быть, по взгляду автора; во всякомъ случаѣ, жизнь въ ея цѣльности, съ плотью и кровью, а не абстракцію какуюнибудь. Развивая свои взгляды въ формѣ теоретическаго изложенія, художникъ можетъ съ успѣхомъ прибѣгать къ разнымъ сознательнымъ и безсознательнымъ уверткамъ мысли, тогда какъ въ художественной картинѣ, этотъ успѣхъ увертокъ почти невозможенъ, если только авторъ дѣйствительно большой художникъ. Скажемъ такъ: теоретическое изложеніѳ идеи непротивленія злу есть какъ бы адвокатъ идеи, —оно старается предъявить ее съ наилучшей, съ казовой стороны, выдвинуть впередъ ея достоинства и скрыть ея недостатки. Я не говорю, разумѣется, чтобы гр. Толстой, излагая свою теорію, злонамѣренно вводилъ читателей въ заблужденіе. Нѣтъ, и съ заиравскимъ адвокатомъ случается, что, защищая неправое дѣло, онъ искренно увлекается, потокомъ-ли своего краснорѣчія, предвзятою-ли точкою зрѣнія, и самъ плохо видитъ отрицатѳльныя стороны защищаемаго дѣла. Продолжая эту аналогію, можно сказать, что жизнь есть прокуроръ, обвинитель теоріи непротивленія злу, а художественное произведете, сказка объ Иванѣ-Дуракѣ, уподобляется резюме предсѣдателя суда. Я, конечно, не буду настаивать на этой аналогіи, которая, какъ и всякая аналогія, только наводнтъ на мысль, но ровно ничего не доказываетъ. Суть въ томъ, что иллюстрируя свою теорію сказкой, Толстой сводитъ на очную ставку теорію и жизнь и, въ силу своего художеств еннаго такта, не можетъ не обнаружить изъяны теоріи. Почему, въ самомъ дѣлѣ, въ картинѣ тараканскаго нашествія упущены такія черты, какъ оскорбленія и убійства людей, изнасилованіе женщинъ, поруганіе храмовъ и другихъ святынь? Гр. Толстой не по смѣлъ ихъ ввести и тѣмъ самымъ осудилъ свою теорію сильнѣе всякой критики, ибо тѣмъ самымъ признадъ, что есть такія черты пасилія, къ которымъ нельзя отнестись съ афоридмомъ: «покорись бѣдѣ, и бѣда тебѣ покорится». Указанные пропуски въ картинѣ тараканскаго нашествія тѣмъ любопытнѣе, что въ сказкѣ объ Иванѣ-Дуракѣ гр. Толстой, повидимому, особенно смѣлъ. Онъ безбоязненно беретъ самое крайнее выраженіе насилія — напгествіе иноплемепниковъ —и удостовѣряетъ, что оно должно прекратиться, если несопротивленіе этому страшному влу будетъ полное. Отчего же, спрашивается, Толстой такъ робко прячетъ, скрадываетъ цѣлый рядъ возмутительныхъ видовъ насилія и тутъ же рядомъ съ такою смѣлостью доводитъ свою излюбленную мысль до ея логичѳскаго конца, ибо, если теорія справедлива, то дѣйствительно такъ и должно быть; иноплеменники понасильничаютъ, пожгутъ, пограбятъ и, не встрѣчая сопротивленія, уйдутъ. Я. думаю вотъ отчего Толстой заразъ такъ робокъ и такъ смѣлъ. Нашествія иноплемепниковъ случались въ исторіи нерѣдко и сопровождались они всякаго рода насйліями. Это несомнѣнный житейскій фактъ, и предъ лицомъ самой жизни гр. Толстой, въ качествѣ большого и слѣдовательно правдиваго художника, не смѣетъ. Благополучнаго же окончанія нашествія иноплеменниковъ никогда не бывало, и потому здѣсь у теоретика своя рука владыка, онъ можетъ фантазировать, какъ ему угодно и сколько угодно, то есть, можетъ у него не дрогнуть рука написать неправду. Это не мѣшаетъ однако намъ, постороннимъ людямъ, видѣть, что намъ предъявляютъ самую вопіющую неправду. Мы очень хорошо знаемъ, что при всякомъ нашествіи иноплеменниковъ извѣстная часть побѣжденнаго населенія не противится злу, правда, не съ такою любезною предупредительностью, какъ желательно гр. Толстому, но всетаки не противится. И, однако, никогда еще не бывало, чтобы таракапцы, монголы или какіе другіе побѣдители оставляли въ покоѣ не противящихся потому, что имъ «гнусно стало». Въ самомъ благо пріятномъ случаѣ, когда тараканцы даже въ самомъ дѣлѣ удалялись, они устраивали у побѣжденныхъ свои порядки и налагали на нихъ дань. И, разумѣется, никогда не отказывались отъ дани, пока имъ ее соглашались платить. Вообще едва-ли не самое фантастическое въ фантастической картинѣ нашествія тараканцевъ есть именно то, что они ушли, потому что имъ «гнусно стало». И еслибы нужно было пріискать, не говорю опроверженіе, а опять таки иллюстрацію къ опроверженію теоріи непротивленія злу,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4