395 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 396 матушкѣ по Волгѣ»; чтоПушкинъ и Бѳтховенъ нравятся намъ не потому, что въ нихъ есть абсолютная красота, но потому, что мы такъ же испорчены, какъ Пушкинъ и Бетховенъ, потому что Пушкинъ и Бетховенъ одинаково льстятъ нашей уродливой раздражительности и слабости». Сильнѣе, рѣзче, смѣлѣе едва- ли было когда-нибудь въ этомъ направленіи что нибудь сказано, и немудрено, что гр. Толстому было «страшно сказать» это, ему, который всосалъ Пушкина и Бетховена. Взятая отдѣльно, приведенная мысль можетъ показаться просто забавнымъ парадоксомъ, но, въ связи со всѣмъ остальнымъ міровоззрѣніемъ Толстого, она не поражаетъ. Я слишкомъ плохой знатокъ въ области искусства, чтобы поддерживать или опровергать параллель между симфоніей Бетховена и напѣвомъ «Бнизъ по матушкѣ по Волгѣ». Но теоретически, отвлеченно я понимаю возможность подобной параллели, опираясь при этомъ на теорію типовъ и степеней развитія. Наглядно скажемъ такъ: вотъ прекраснѣйшая взрослая собака, лучшій, идеальнѣйшій экземпляръ собачьей породы, а вотъ только что родившійся младенецъчеловѣкъ, кто изъ нихъ выше? По степени развитія, собака, конечно, выше: она многое понимаетъ, умѣетъ по своему, по собачьи, выражать свои мысли и чувства; она содержитъ себя въ чистотѣ, ей знакомы сложныя волненія и чувства дружбы, преданности, великодушія. Ничего этого у новорожденнаго младенца нѣтъ, —онъ безобразенъ, грязенъ, ничего не понимаетъ, ничего не чувствуетъ, кромѣ элементарныхъ позывовъ, но въ его мозгу, гортани, нервной системѣ заложены задатки такого величія, какого собака никогда не достигнетъ и потому, по типу развитія, онъ выше. Я не могу теперь объ этомъ распространяться и только прошу васъ не брезгать приведеннымъ взглядомъ, а подумать надъ нимъ; онъ того стоить. Правиленъ онъ или неправиленъ, —это для насъ въ настоящую минуту, пожалуй, даже безразлично, а важно то, что Толстой его раздѣлялъ. Но въ то же время онъ отлично понжмалъ, что мужикъ грубъ, пьянъ, невѣжественъ; чувствовалъ также потребность и обязанность что-то принести этому пьяному, грубому, невѣжественному мужику, чѣмъ-то помочь ему и отплатить за всѣ удобства своего существованія, ибо отказаться отъ этихъ удобствъ, по крайней мѣрѣ' отъ нѣкоторыхъ, напримѣръ, отъ удобства просвѣщенія, —не представлялось возможности. Эта-то сложная коллизія противорѣчивыхъ мыслей, чувствъ, потребностей, обязанностей и составляетъ ту глубокую драму, которую переживали Нехлюдовъ («Утро помѣщика»), Оленинъ (<Казаки»), Безуховъ (<Бойна и миръ», эпизодъ съ Каратаевымъ), Левинъ («Анна Каренина>). Пѳреживалъ и самъ Толстой, конечно, объ чемъ онъ и разсказалъ въ статьяхъ о народномъ образованіи уже прямо отъ себя. Сочиненія Толстого (старыя, печатный), я, разумѣется, читалъ не одинъ разъ. Ноосмыслилась для меня его литературная физіономія далеко не при первомъ чтеніи. И когда, какъ мнѣ показалось, я понялъ ту красную нить, которая ироходитъ почти сквозь всѣ его произведенія, я не могъ не любоваться этою богатою, яркою жизнью, понимающею свою задачу такъ сложно и не скрывающею отъ себя этой сложности, пожалуй, даже преувеличивающею ее и въ та же время жаждущею дѣятельности, борьбы. Я былъ влюбленъ въ него и, какъ это часто случается съ влюбленными, мнѣ были почтимилы и недостатки его, которые я очень хорошо видѣлъ. Иногда эта энергическая, смѣлая, дѣятельная натура вдругъ опустить руки и заявить, что нельзя, моль, прати противу рожна, хотя вь другихъ случаяхь никакіе рожны ему не страшны. То, напримѣръ, вь собственныхъ своихъ идеалахъ настолько усомнится, что скажетъ: какъ же я ихъ вь люди понесу, какъ другимъ навязывать стану, когда это можетъ быть вздорь? То пространно и многоразлично, — образами и длинными разсужденіями, —станеть доказывать, что путь французовъ въ І8І2 году до Москвы и обратно быль предопредѣлень свыше и что Кутузовь тѣмь и велйкъ, что понялъ это и не праль противъ рожна и сдадь Москву безь боя. 4 И т. п. Это я называль шуйцей графа Толстого. Я не любиль ея, конечно, но и она имѣла свою цѣну,—ужь очень она хорошо десницу оттѣняла. А теперь... Теперь десница гр. Толстого совсѣмъ атрофировалась, а шуйца вытянулась до уродства. «Великій писатель земли русской» совсѣмъ лѣвша сталь. Остатокь десницы, остатокь прежней жажды дѣятельности и вмѣшательства въ жизнь ближняго сказывается только вь энергіи пропаганды и начинаній въ родѣ изданія книжекь для народа и устройства народнаго театра. Но что пропагандируется^ что вь книжкахь проповѣдуется народу, —это ужь... отъ лукаваго, хотѣлъ я сказать; нѣть, только отъ шуйцы... Надо любить ближняго, надо помогать ему. Прекрасно. Какъ помогать, чѣмъ? Деньгами можно? Отнюдь нельзя! На этоть счеть у гр. Толстого и особыя диссертаціи есть, есть и художественная иллюстрація кь нимъ вь видѣ разсказа «Два брата и золото >.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4