393 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ, 394 неправъ и тогда, когда топчетъ народныя понятія о рабствѣ, о батрачествѣ, о зкен- «комъ трудѣ. Взаимныя отношенія народа и «общества» давно занимаютъ гр. Толстого. Мало того, онд занимали его прежде гораздо больше, чѣмъ теперь. Во многихъ старыхъ своихъ беллетристическихъ вещахъ, каковы «Утро помѣщика», <Казаки>; на многихъ «траницахъ военныхъ разсказовъ со включеніемъ «Войны и мира»; въ педагогическихъ статьяхъ и статьяхъ о народномъ образованіи, вошѳдшихъ въ ІТ-й томъ; наконецъ, въ послѣдній разъ въ <Аннѣ Карениной >, въ душевной исторіи Константина Левина, —-гр. Толстой далъ намъ рядъ отраженій драмы, которую онъ когда-то сильно и глубоко переживалъ и которая теперь благополучно кончилась. Мнѣ жаль, что она кончилась. Конечно, дай Богъ гр. Толстому всяческій душевный миръ, но на бодьшихъ людяхъ большая отвѣтственность лежитъ, болыпіе люди болыпія муки принимаютъ. Это жестоко, это несправедливо, но такъ ужъ самой природою вещей устроено, и, можетъ быть, въ этомъ-то именно и состоитъ то большое плаваніе, котораго пословица требуетъ для болыпихъ кораблей. Конечно, если бы гр. Толстой вывелъ насъ, утомленныхъ странствіемъ въ пустынѣ, въ «бѣтованную землю, — о, тогда иное дѣло! Но вѣдь мы не въ обѣтованной землѣ, да и самъ гр. Толстой не тамъ, онъ просто ушелъ на необитаемый островъ собственнаго самодовольства. Оттого, что онъ сошелъ со сцены, —драма не кончилась, только сцена лишилась одного изъ героевъ, и притомъ героя, который такъ хорошо умѣлъ передавать перипетіи драмы... Существуетъ «народъ», существуетъ < общество». Подъ народомъ здѣсь разумѣется отнюдь не нація, а масса трудящагося люда, который въ концѣ концовъ, прямо или косвенно, поитъ, кормить, одѣваетъ, оберегаетъ насъ, самъ въ то же время оставаясь въ нищетѣ, въ грязи, въ невѣжествѣ. Выло время, когда мы принимали такой порядокъ вещей «безъ размышленій, безъ борьбы, безъ думы роковоіЬ. Это время аркадской невинности и наивности прошло, по крайней мѣрѣ для многихъ, для нѣкоторыхъ, и притомъ не худшихъ. Многіе чисто житейскіе, практическіе толчки способствовали прекращенію Аркадіи, кое-какіе и душевные моменты тутъ участвовали. Въ чисдѣ прочихъ начала свою сверлящую, неотвязную работу совѣсть. Она говорила; ты долженъ, —расплачивайся. А какъ расплачиваться? Разумѣется, служепіемъ народу, пріобщеніемъ его къ тѣмъ благамъ просвѣщенія и цивилизаціи вообще, которыми мы пользуемся. Но это только общее указаніе, и осуществленіе его встрѣчало на практикѣ многочисденныя и разнообразный препятствія. А тѣмъ временемъ объявилось и новое усложненіе въ этомъ и безъ того сложномъ положѳніи. Мы сами усомнились въ кое-какихъ благахъ цивилизаціи, а мужикъ, подернутый цивилизаціей по фабрикамъ, трактирамъ и проч., сплбшь и рядомъ оказывался и совсѣмъ дрянью. Рядомъ съ нимъ настоящій, коренной, неподернутый мужикъ былъ много лучше. Да не лучше-ли онъ насъ и самихъ-то? Онъ работаетъ, какъ работали его отцы, дѣды, прадѣды, а вотъ мы только собираемся расплачиваться за свое и отцовъ нашихъ тунеядство. Мы не можемъ никакого дѣла сообща сдѣлать, а у мужика міръ есть, артель есть, дѣйствующіе для всѣхъ безобидно и притомъ регулярно изъ года въ годъ. Насъ совѣсть мучитъ, о долгомъ, историческомъ грѣхѣ намъ твердить, а у мужика совѣсть чистая, —онъ никогда на чужой счетъ не жилъ, И т. д., и т. д. Оказалось много такихъ вещей, относительно которыхъ мы не то что просвѣтить мужика, а поучиться у него должны, не то что благодѣтельствовать, а завидовать. Но зависть эта, конечно, не могла быть той злобной завистью, которая частью въ самой себѣ, въ болѣзненномъ самощекотаніи находить удовлетвореніе, а частью норовитъ ограбить. Тутъ и грабить нечего; мужикъ всетаки нищъ, грязенъ, невѣжественъ, грубъ... Изъ этого ряда противорѣчій разные люди разные выводы дѣлали и разно ихъ формулировали. Въ числѣ другнхъ и гр. Толстой. Я долженъ отослать читателей къ моимъ старымъ статьямъ о «шуйцѣ и десницѣ гр. Толстого» («Сочиненія», Т. Ш), потому что подробное изложеніе тогдашняго настроенія и тогдашнихъ мыслей гр. Толстого заняло бы здѣсь слишкомъ много мѣста. Я приведу только одну его мысль, можетъ быть наиболѣѳ рѣзко и рельефно рисующую его за то время. Графъ Толстой писалъ; «Страшно сказать; я пришелъ къ убѣжденію, что все, что мы сдѣлали по этимъ двумъ отраслямъ (по музыкѣ и поэзіи), все сдѣлано по ложному, исключительному пути, неимѣющему значенія, не имѣющему будущности и ничтожному въ сравненіи съ тѣми требованіями и даже произведеніями тѣхъ же искусствъ, образчики которыхъ мы находимъ въ народѣ. Я убѣдился, что лирическое стихотвореніе, какъ напримѣръ, «Я помню чудное мгновенье», произведете музыки, какъ послѣдняя симфонія Вехтовена, —не такъ безусловно и всемірно хороши, какъ пѣсня о «Ванькѣ-клюшничкѣ» и напѣвъ «Внизъ по
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4