381 ДНЕВНИЕЪ ЧИТАТЕЛЯ. 382 мы и начнемъ. Я не знаю, нужно ли оговаривать, что сама по сѳбѣ роль писателя для народа велика, благородна и благодарна, что мы можемъ жалѣть объ томъ, что гр. Толстой не находитъ времени или не чувотвуетъ желанія продолжать свою прежнюю поэтическую дѣятельность, но за народъ можемъ только радоваться. Такъ въ принципѣ, а затѣмъ дѣло въ исполненіи. Сравнивать толстовскіе разсказы съ манухинскими и леухинскими изданіями мы, разумеется, не будемъ. Тутъ совсѣмъ различныя мѣрки нужны. Прежде всего надо отмѣтить элемента чудеснаго, господствующій въ большинствѣ народныхъ разсказовъ гр. Толстого. Въ разсказѣ «Чѣмъ люди живы> дѣйствующимъ лицомъ является ангелъ. Въ «Свѣчкѣ» не гаснетъ на вѣтру и отъ сотрясенія восковая свѣча. Въ «Двухъ старикахъ» одинъ изъ стариковъ чудеснымъ образомъ является другому старику, притомъ въ такомъ видѣ, что «руки развелъ, какъ свящепникъ у алтаря >; кромѣ того у него «вокругъ головы золотая пчелки въ вѣнецъ свились, вьются, а не жалятъ его». Въ разсказѣ «Гдѣ любовь, тамъ и Богъ» фигурируютъ видѣнія. Въ разсказѣ «Три старца» старцы по водѣ ходятъ. Съ другой стороны въ одномъ изъ «текстовъ къ лубочнымъ картинамъ» («Вражье лѣпко, а Божье крѣпко») дѣйствуетъ дьяволъ, а въ «Сказкѣ объ Иванѣ дурачкѣ> и проч. черти играютъ , чрезвычайно даже большую роль, причемъ они являются во всей чертовской формѣ, съ хвостами, лапами и проч. Всѣ эти фантастическіе образы вызываются изъ царства небытія въ качествѣ аксессуаровъ для иллюстрацій извѣстныхъ моральныхъ положеній. Блюстители чистой эстетики натурально недовольны всѣмъ этимъ. Вотъ, напримѣръ, какъ выражается Ѳ. И. Буслаѳвъ: «Тр. Толстой въ теченіе послѣднихъ годовъ безжалостно размѣнивалъ свое великое поэтическое дарованіе на грошовую мелочь азбучной морали, схоластическихъ толкованій и разныхъ назидательныхъ опытовъ и попытокъ... А эти побасенки объ ангелѣ въ подмастерьяхъ у сапожника^ о лучезарномъ русскомъ мужичкѣ въ іерусалимскомъ храмѣ перѳдъ гробомъ Господнемъ, и вся эта промзглая елейность напускной тенденціозной морали? Развѣ это та высокая, глубоко захватывающая душу правда жизни, которую съ такою безпримѣрною искренностью открывалъ поредъ нами нашъ любимый поэтъ въ своихъ превосходныхъ романахъ? Эта-то ненамѣренная безсознательная фальшь и есть то роковое возмездіе, которое караетъ поэта за его самоотреченіе» . Я цитирую по одной статьѣ «Новостей», которая вполнѣ сочувственно относится къ словамъ Буслаева. Мы не раздѣляемъ этого сочувствія, не раздѣляемъ того мнѣнія, будто выбирать поэтическую форму -для раснространенія истины, значить размѣнивать талантъ на грошовую мелочь азбучной морали. Мы думаемъ также, что въ старыхъ, по истинѣ прекрасныхъ произведеніяхъ графа Толстого поэтическая форма отнюдь не была чѣмъ-нибудь самодовлѣющимъ, а служила лишь именно формой для извѣстнаго содержанія. Теперь графъ Толстой намѣтилъ себѣ другую аудиторію, болѣѳ обширную, иными людьми посѣщаемую, и это натурально должно отразиться какими нибудь измѣненіями на его поэтическихъ пріемахъ. Но любопытно было бы знать, чѣмъ эти измѣненія оправдываются. Почему гр. Толстой, пиша для насъ, для «общества>, для такъ называемыхъ цивилизованныхъ и образованныхъ людей, щеголяетъ самымъ крайнимъ реализмомъ, а народу несетъ всякую чертовщину и всякія таинственности, какихъ въ дѣйствительной жизни не бываетъ. Чѣмъ это лучше? Почему это нужно? Плохъ что-ли ужь очень народъ, что ему внушить какую нибудь идею или вызвать въ немъ какое нибудь чувство нельзя простымъ изображеніемъ жизни, какъ она есть, и какъ памъ, людямъ образованнымъ, рисуетъ ее тотъ же графъ Толстой? Я бы ничего, конечно, не сказалъ, еслибы въ народныхъ разсказахъ Толстого разъ-другой проскользнулъ элементъ сверхъестественной таинственности. Не обрушиваться же, напримѣръ, на Шекспира за тѣнь отца Гамлета и за вѣдьмъ, пророчествующихъ Макбету, или на Гете за Мефистофеля. Эти образы изъ міра небытія сами по себѣ не мѣшаютъ глубокой правдѣ поэтическаго изображенія жизни, въ особенности, когда мы можемъ отлично истолковать появленіе тѣней и вѣдьмъ галлюцинаціями, а въ Мефистофелѣ усмотрѣть фантастическое воплощеніе отвлеченнаго начала. Но гр. Толстому, художнику, конечно, давно вполнѣ онредѣлившемуся, этотъ пріемъ, вообще говоря, совсѣмъ не свойств енъ. Ни въ одномъ изъ его произведеній, написанныхъ для насъ (со включеніемъ новѣйшаго —«Смерти Ивана Ильича») нѣтъ никакихь аллегорическихъ фигуръ, видѣній, чудесныхъ явленій и совпаденій. Наоборотъ, изъ разсказовъ для народа найдется всего два-три, въ которыхъ всего этого добра нѣтъ. Гр. Толстой даетъ, повидимому, и другимъ толчок, ъ въ этомъ направленіи, какъ можно судить по книжкамъ для народа, издаваемымъ фирмою «Посредникъ». Это уже выходитъ цѣлая система, обдуманный планъ дѣйствія, а не случай-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4