ДНБВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 378 евангеліи для себя обязанность отказаться отъ участія въ судѣ и дѣйствитедьно какъ описывалось въ газетахъ, публично отказался отъ обязанности присяжнаго засѣдателя, хотя на самомъ дѣлѣ ничего подобнаго въ евангеліи нѣтъ. Это вяжется и съ общимъ ученіемъ Толстого о непротивленіи злу, тоже будто бы коренящемся въ христіанствѣ, причемъ Толстой натурально избѣгаетъ упоминать объ эпизодѣ изгнанія торгующихъ изъ храма. Достоевскій, напротивъ того, будучи тоже горячимъ, на словахъ по крайней мѣрѣ, проповѣдникоиъ евангельскаго ученія, не только не отговаривадъ людей отъ принятія на себя роли судей, но требовалъ, чтобы они судили строже, какъ можно строже, ссылали бы престунниковъ на каторгу, ибо, дескать, только каторга можетъ очистить ихъ грѣшныя души. Это вѣдь все' почти подлинныя слова Достоевскаго. Толстой ратуетъ противъ войны и даже ношенія оружія. Достоевскій требовалъ завоеванія Константинополя силою оружія. Это не мелкія частности, это мысли, находящіяся въ самыхъ центрахъ поученій Достоевскаго и Толстого, которыя не только не одинаковы, но радикально противоположны другъ другу, и ужъ если разбивать себѣ лобъ передъ учителемъ, такъ надо выбирать либо того, либо другого хоть на сколько-нибудь продолжительное время, а не такъ, чтобы не успѣть еще сапоги износить, въ которыхъ шелъ за гробомъ одного... Я думаю, это битье лбомъ играетъ значительную роль въ томъ печальномъ концѣ, къ которому пришли и Гоголь, и Достоевскій, и Толстой, а конецъ этотъ, разумѣется, очень печаленъ. Оставимъ въ покоѣ Гоголя, относительно котораго сомнѣній, кажется, нѣтъ. Но вотъ Достоевскій. Подъ конецъ его жизни онъ, какъ учитель, былъ превознесенъ не ниже облака ходячаго и, во всякомъ случаѣ, выше лѣса стоячаго. Дѣлалось это частью изъ искренняго холопства, хотя и скоропреходящаго, какъ всякое холопство, частью по разнымъ стороннимъ соображеніямъ, ради, напримѣръ, нехорошаго полемическаго пріема и т. п. Все это продолжалось и нѣкотороѳ время послѣ смерти Достоевскаго. Но вотъ теперь, когда напускная водна схлынула и успѣлъ объявиться уже новый кумиръ, спокойно выплываетъ наружу истина, которая, конечно, и въ свое время многимъ была извѣстна. Недавно г. Лѣсковъ напечаталъ въ «Новостяхъ» исторію кухоннаго мужика (или «куфельнаго мужика», какъ съ обычною своею вычурностью предпочитаетъ выражаться г. Лѣсковъ), фигурирующаго въ «Смерти Ивана Ильича». Намъ все равно, справедливы ли предположенія г. Лѣскова, по которымъ онъ идею и даже образъ этого мужика приписываетъ Достоевскому. Но любопытно, что онъ, въ качѳствѣ очевидца и ссылаясь на другихъ очевидцевъ, разсказываетъ* какую роль Достоевскій съ своимъ пророчески-учительскимъ видомъ игралъ въ великосвѣтскихъ салонахъ. Обидно и больно читать про это униженіе одного изъ крупнѣйшихъ представителей русскаго печатнаго слова, серьезно увѣровавшаго, что онъ иророкъ и учитель... Кстати о «Смерти Ивана Ильича». Вслѣдствіѳ все той же, можетъ быть и всему человѣчеству свойственной, а можетъ быть особенными условіями русской жизни воспитанной черты, можно было такъ и ожидать, что все, вышедшее теперь изъ подъ пера Толстого, будетъ встрѣчено восторгами неумѣренными. Но дѣйствительность превзошла всякія ожиданія. «Смерть Ивана Ильича» объявлена чѣмъ то небывалымъ въ русской литературѣ, чѣмъ то такимъ, послѣ чего всѣмъ беллетристамъ надо бросить писать, а на словахъ я слышалъ даже такой отзывъ: «прочитавъ эту вещь, жить нельзя». И, однако, говорящіе это продолжаютъ жить, а пишущіе продолжаютъ писать. Оно и понятно, потому что все это напускной вздоръ, надъ которымъ будущій историкъ русской литературы отъ души посмѣется. «Смерть Ивана Ильича» безъ сомнѣнія прекрасный разсказъ, но сказать, что это нѣчто въ родѣ знаменитаго Коинура среди брильянтовъ русской литературы, въ числѣ которыхъ есть и Толстовскіе, можно только въ нѣкоторомъодурѣніичувствъ, въ томъ одурѣніи, когда человѣкъ, желая молиться, разбиваетъ себѣ лобъ. Суживая поле сравненія до произведеній самого гр. Толстого и выбирая и изъ нихъ только описанія смерти съ перспективами въ прошлую жизнь умирающаго; припоминая смерть барыни, мужика и дерева въ «Трехъ смертяхъ», смерть старика Безухова, старшаго и младшаго Болконскаго, Каратаева въ «Войнѣ и мирѣ», смерть барина и лошади въ «Холстомѣрѣ>; припоминая все это, всякій непредубѣжденный человѣкъ скажетъ, что и въ этихъ предѣлахъ «Смерть Ивана Ильича > не есть первый номеръ, ни по художественной красотѣ, ни по силѣ и ясности мысли, ни наконѳцъ по безстрашному реализму письма, хотя Иванъ Ильичъ и совершаетъ въ разсказѣ нѣкоторыя неудобоназываемыя отправленія. Вернемся къ положенію великаго учителя. Гр. Толстому не грозитъ, конечно, нелестная роль профета великосвѣтскихъ саюновъ, —онъ ихъ достаточно хорошо знаетъ, чтобы умѣть себя тамъ держать. Не грозитъ, надо надѣяться, и многое другое, что
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4