375 СОЧШІЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 376 шая ихъ на сѳбѣ, какъ бы она ни была высока и многознаменательна въ общемъ смыслѣ, не можетъ уже представить столь полную картину русской жизни. Но оріентяроваться въ этой сложной, запутанной сѣти опъ не могъ (отнюдь, я думаю, не вслѣдствіе ослабленія таланта). Онъ пробовалъ, искалъ, —гдѣ же теперь интересныя и характерный формы насилія и обмана, — и было бы очень любопытно прослѣдить эти поиски въ его позднѣйшихъ произведеніяхъ, но это заняло бы у насъ слишкомъ много времени, а смерть Островскаго наступила такъ внезапно, что заранѣе приготовиться къ такому изслѣдованію не было возможности. Во всякомъ случаѣ, поиски не удались, и спеціальность комѳдіи Островскаго — волчій ротъ и лисій хвостъ осталась въ его позднѣйшихъ произведеёіяхъ всетаки въ рамкахъ старой семейной драмы, въ формѣ, отвлеченной отъ злобы дня. Въ этомъ, безъ сомнѣнія, и заключается причина отсутствія какихъ-бы то ни было разногласій на его могилѣ. Изображеніе отвлеченнаго насилія и отвлеченной лжи не можетъ возбуждать страсти и споры, ибо даже завѣдомый насильникъ и лжецъ устыдится предъявить публично свою душу въ обнаженномъ состояніи. Другое дѣло, если представляется возможность закутать ее въ какую-нибудь нравственно-политическую доктрину, пользующуюся въ данную минуту кредитомъ Какъ-бы то ни было, но Островскій десятки лѣтъ неустанно творилъ, неустанно дѣлалъ великое, доброе дѣло; и, помимо высокой художественной цѣны его произведеній, всякій, испытавшій на себѣ, что значатъ волчій ротъ и лисій хвостъ, —а мало-ди такихъ, испытавшихъ?!—скажетъ: миръ праху твоему, борецъ за оскорбленную, попранную насиліемъ и обманомъ душу чѳловѣческую! Когда я писалъ давеча объязыкѣ Островскаго, я тогда же подумалъ о гр. Толстомъ; собственно не объ немъ, а по поводу его, объ удивительной, до отвращенія съ одной стороны и до комизма съ другой, чертѣ холопства, можетъ быть и всему неловѣчеству свойственной, а, можетъ быть, особенно условіями русской жизни воспитанной. Дѣло въ томъ, что языкъ Толстого чрезвычайно небреженъ, тяжелъ, даже просто пеправиленъ; это скрадывается для читателя силою и яркостью художественныхъ образовъ Толстого, но изъ этого великаго достоинства не слѣдуетъ всетаки, чтобы надо было восхищаться тѣмъ, что никакого восхищенія не заслуживаетъ. А, между тѣмъ, вовсе не рѣдкость услышать шаблонно-восторженную похвалу и языку Толстого, потому —нельзя; Толстой! Мнѣ разсказывали забавный эпизодъ, вѣрность котораго самъ я, къ сожалѣнію, не удосужился провѣрить, хоть это вовсе не трудно. Въ нѣкоторой рецензіи была приведена выписка изъ разбираемой книги; выписка состояла изъ военно-бытовой сцены и сопровождалась такимъ, приблизительно, замѣчаніемъ рецензента: «можно-ли писать такія грубыя, не художественный сцены, послѣ того, какъ гр. Толстой въ <Войяѣ и мирѣ» далъ намъ такіе высокіе образцы для этого жанра? > Оказалось, однако, впослѣдствіи, что обруганная сцена взята именно у Толстого, объ чемъ авторъ или составитель разбираемой книги не упомянулъ, ибо книга его есть не болѣе, какъ христоматія или сборникъ отрывковъ изъ разныхъ писателей. Столь велика сила холопства! Давно-ли мы носились съ Достоевскимъ? Давно -ли величали его «пророкомъ божіимъ», «духовнымъ вождемъ русскаго народа >, «великимъ учителемъ»? Давно-ли казалось неслыханною дерзостью сказать объ немъ трезвое слово? А теперь и помину нѣтъ объ «учителѣ», и право, кажется, еслибы не бтраженіе интереса, возбужденнаго Достоевскимъ во Франціи, такъ мы его совсѣмъ забыли бы, не только, какъ учителя, а и какъ высоко даровитаго романиста. Во всякомъ случаѣ, слѣдовъ учительства Достоевскаго не осталось никакихъ. Ье гоі езі тогі! Поплакали, поболтали, ну и будетъ. Ѵіѵе 1е гоі—Толстой! И вотъ мы стучимъ дбомъ нередъ Толстымъ,. хотя между его проповѣдью и проповѣдью Достоевскаго весьма мало общаго. На этомъ послѣднемъ обстоятельствѣ стоить немножко остановиться. Часто можно услышать мысль, "что вотъ, дескать, какъ одинаково кончаютъ великіе русскіе писатели: Гоголь, Достоевскій, Толстой. Говорится это иногда съ прискорбіемъ, иногда съ какимъ-то страннымъ торжествомъ, иногда, что называется, объективно, то есть какъ бы просто указывается несомнѣнный факта. Между тѣмъ, дѣйствительно фактическая общая скобка, за которую могутъ быть поставлены три упомянутые писателя, заслужпваетъ не голословнаго утвержденія, съ сочувствіемъ или прискорбіемъ выраженнаго, а въ самомъ дѣлѣ вяиманія. И Гоголь, и Достоевскій, и Толстой, достигнувъ апогея своей художественной славы, почувствовали потребность учительства. Однако, содержаніе ихъ поученій одинаково только въ самомъ общемъ, расплывающемся смыслѣ словъ. Всѣ они учатъ любви къ ближнему, —но кто же этому не учитъ? Всѣ они опираются на христіанство, но какъ различно, какъ неизмѣримо различно и произвольно толкуетъ каждый изъ нихъ по своему это ученіе! Толстой, напримѣръ, вычиталъ въ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4