373 ДЫЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 374 физіономіи покойника. Это просто экскурсіи въ сторону отъ прямого пути, павѣянныя готовыми образцами. Вся сила Островскаго заключается именно въ психологіи насилія и обмана въ ихъ русской формѣ, и надо удивляться той неистощимости творчества и той тонкости анализа, съ которыми онъ строилъ свои чуть не безчисленныя художественныя комбинаціи волчьяго рта и лисьяго хвоста. Говорю «чуть не безчисленныя», потому что, сосчитавъ даже всѣхъ дѣйствующихъ лицъ произведеній Островскаго, мы получимъ цифру, далеко не выражающую количества отмѣченныхъ имъ комбинацій насилія и обмана. Есть, правда, въ его обширной портретной галлереѣ люди, которые всю жизнь почти исключительно только насильничаютъ, есть и такіе, въ жизни которыхъ столь же преобладающую черту составляетъ обманъ. Но такихъ сравнительно немного. Островскій понимадъ, что насиліе не есть признакъ или выраженіе настоящей внутренней силы, которой нѣтъ надобности прибѣгать къ подлому обману, иной разъ, дескать, невольному, естественному, невмѣняѳмому оружію слабости. Напротивъ того, волчья пасть, разъ уже она обезобразила ликъ человѣческій, пополняется лисьимъ хвостомъ, какъ своимъ логически необходимымъ спутникомъ. Для уразумѣнія всей безконечной перспективы вытекающихъ отсюда психологическихъ комбинацій, надо понимать дѣло такъ-же тонко, какъ его понималъ или чуялъ Островскій. Насильникъ опирается не на себя, а на случайный внѣшнія условія, дающія ему извѣстныя преимущества. Самый элементарный случай этого рода представляютъ экономическія условія. Но ими далеко не исчерпывается поприще насилія. Насильничать можно и " на совсѣмъ иной почвѣ, напримѣръ, на почвѣ сложныхъ семейныхъ отношеній, куда входятъ такіе сильные мотивы, какъ родительская любовь, сыновняя преданность, любовь къ женщинѣ и т. п. Дѣло, впрочемъ, не въ этомъ, ;а въ томъ, что, каковы бы ни были внѣшпія условія, на которыя опирается насильникъ, разъ эти условія почему нибудь отпадаютъ или колеблятся, —на мѣсто волчьяго рта является лисій хвостъ. Точно также и наоборотъ, униаіенный представитель обмана, какъ только ему представляется случай, превращается въ наглаго насильника, прпчемъ формы насилія оказываются чрезвычайно разнообразными. Вотъ плутъ и мошенникъ, который прямо-таки кулакомъ гоннтъ свою жертву, куда хочетъ, да еще издѣвается надъ ней. Вотъ пустая бабенка, не кулакомъ, а пиленіемъ и подлою игрою на слабости и деликатности мужа загоняющая его на ненавистную ему службу. Вотъ насильникъ, которому наплевать на душу жертвы и который требуетъ только внѣшняго почитанія и покорности, — люби не люби, да почаще взглядывай; не уважай, да кланяйся; при людяхъ примѣръ покажи. Вотъ другой, можетъ быть, еще болѣе возмутительный, потому что онъ, какъ есть въ сапогахъ, въ душу жертвы лѣзетъ и распоряжается тамъ, какъ у себя дома; люби, да не меня еще одного люби, а и тѣхъ, кого я прикажу любить, хоть бы они тебѣ жизнь отравили... И вдругъ опять перемѣна: опять слѣды крови сердца, пролитой волчьей пастью, заметаются лукаво впляющимъ лисьимъ хвостомъ... Высокій комическій талантъ Островскаго и тонкое пониманіе психологіи обмана и насилія давали ему возможность съ необыкновенною жизненностью рисовать эти переходы, которые у всякаго другого, даже большого писателя, рисковали бы оказаться фальшивыми, дѣланными. Но ему не чужда была и глубоко-трагическая струя. Въ числѣ его героевъ и героинь есть не мало такихъ, которые изнемогаютъ отъ плаванія въ безбрежномъ морѣ наглаго издѣвательства и подлой лжи, изнемогаютъ и —тонутъ въ пьяномъ разгулѣ, какъ Любимъ Торцовъ ( гБѣдность не порокъ»), въ сумасшествіи, какъ Кжсельниковъ (<Пучжна»), прямо въ рѣкѣ, какъ Катерина («Гроза»). Иныхъ вывозитъ сдѣпой случай. Такъ Аннушкѣ («На бойкомъ мѣстѣ») не удается отравиться... Въ послѣднее время талантъ Островскаго какъ бы нѣсколько поблекъ. Съ этимъ соглашались самые горячіе его почитатели и часто находили возможнымъ хвалить только его удивительный языкъ. Дѣйствнтельно, языкъ Островскаго до конца дней его оставался образцовымъ русскимъ языкомъ, сильнымъ, мѣткимъ, образнымъ, и едва-ли кто нибудь изъ самыхъ крупныхъ нашихъ писателей можетъ съ нимъ въ этомъ отношеній помѣряться. Но я не думаю, чтобы талантъ Островскаго подъ конецъ жизни въ самомъ дѣлѣ ослабѣдъ, по крайней мѣрѣ, въ такой степени, какъ это принято думать. Дѣло въ томъ, что литературная дѣятельность Островскаго, гдавнымъ образомъ, захватываетъ дореформенную Россію. Я говорю, конечно, не о времени, въ которое написаны его произведенія, а о его дѣйствующихъ лицахъ, не затронутыхъ или почти незатронутыхъ разнообразными, сложными вѣяніями —хорошими и дурными, подлинными и фальшивыми, крупными и мелочными, —которыя мы пережили въ посдѣднюю четверть вѣка. Островскій понимадъ, что къ концу этой четверти вѣка семейная драма, не осложненная всѣми этими вѣяніями, не отразив-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4