363 СОЧИНЕШЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСКАГО. 364 выхъ людей, которымъ помогъ и трудомъ, и душевнымъ участіемъ, и деньгами, припасенными на путешествие къ святому мѣсту; помогъ, израсходовался и вернулся домой и засталъ тамъ тийь, гладь и божью благодать. Общій смыслъ сказки тотъ, что добрыя дѣла угоднѣе Богу, чѣмъ формальная молитва хотя бы даже въ самыхъ святыхъ мѣстахъ. Но любопытна слѣдующая подробность: угодившій Богу старикъ ни кому не сказалъ о своихъ добрыхъ дѣлахъ: ни тѣмъ людямъ, которымъ помогъ (они даже не знаютъ «человѣкъ ли онъ былъ или ангелъ»), ни дома своимъ, ни другому старику, который уже изъ иныхъ источниковъ узналъ, какъ дѣло было. Словомъ, богоугодный старикъ, предъявляемый намъ въ качествѣ образца, достойнаго подражанія, утонулъ въ неизвѣстности. Мало того, совравъ изъ смиренія, что онъ потому не дошелъ до Іерусалима, что растерялъ деньги, онъ навлекъ на себя нареканіе въ «глупости»... Вотъ какъ надо вести себя! —поучаетъ насъ гр. Толстой. Но отчего же онъ самъ, проповѣдникъ, не тонетъ въ неизвѣстности? Отчего, напротивъ того, его слава гремитъ по всему цивилизованному міру? Отчего каждое благородное движеніе души его и каждый сшитый имъ сапогъ становятся немедленно предметомъ горячихъ разсужденій въ печати? И какая странная слава! Какъ страненъ и двусмысленъ въ особенности процессъ наростанія славы гр. Толстого! Былъ гр. Толстой беллетристъ первой величины, и всѣ признали его гигантскій талантъ и безстрашную правдивость его изображеній, и поклонились ему, даже въ дальнихъ краяхъ, гдѣ не привыкли еще пока съ почтеніемъ относиться къ русскому слову. По прошествіи извѣстнаго времени гр. Толстой объявилъ, можду прочимъ, что вся его доселѣшняя беллетристика —пустяки, празднословіе и потворство лжи. Попять ему поклонились, на этотъ разъ за искренность и мудрость, и новая слава осіяла его. Но, страннымъ образомъ. эта новая слава не похерила предыдущей славы, хотя идетъ въ разрѣзъ съ ней: забракованный, объявленный лживыми прежнія сочиненія вновь издаются, вновь разносятъ славу писателя, который, въ искренности и мудрости своей, объявилъ ихъ негодными... П за плюсъ—слава, и за минусъ— слава, и плюсъ на минусъ не сокращаются, а въ противность всякой логикѣ и ариѳметикѣ, —выходятъ двѣ славы... Какая поразительная разница въ судьбахъ богоугоднаго старика сказки и самаго автора этой сказки, гр. Толстого! Но я думаю, что-)-1 и—1 никакимъ образомъ не могутъ, въ продолженіе долгаго времени, давать въ результатѣ 2. А такъ какъ слава гр. Толстого, конечно, не прейдетъ, то которай нибудь изъ этихъ единицъ съ противоположными знаками должна просто отвалиться, какъ только пройдетъ наше нынѣшнее общественное затмѣніе, на тускломъ фонѣ котораго такъ красиво блистаетъ обаятельная и нѣсколько кокетливая личность гр. Толстого. Мнѣ кажется, не надо быть пророкомъ, чтобы съ полного увѣренностьго предсказать, которая изъ единицъ отвалится.. . Или другой примѣръ наростанія славы гр. Толстого. Много лѣтъ тому назадъ въ нашей литературѣ и въ обществѣ зародилась и постепенно окрѣпла, хотя вслѣдъ затѣмъ позатерялась, какъ ручей въ пескахъ степей, особенная струя мысли и соотвѣтственнаго настроенія. Это теорія долга народу. Предполагалось, что мы, воспитавшіеся на счетъ народпаго труда, получившіе изъ этого фонда свои знанія, пониманіе и досугъ, обязаны уплатить долгъ, направляя свою дѣятельность на благо народу. Не такъ все это было просто, какъ можетъ быть теперь инымъ кажется. Дѣло представлялось отнюдь не въ такомъ видѣ, чтобы прекратить процессъ пакопленія знаній и уясненія пониманія,—это было бы, конечно, не хитро, но за то и не повело бы къ уплатѣ долга. Я сейчасъ скажу о положеніи, которое занималъ когда то въ этомъ отнощеніи гр. Толстой. Теперь это для него пройденная ступень. Стяжавъ въ свое время на этой ступени извѣстные лавры, которые такъ за нимъ, конечно, и останутся, онъ теперь утверждаетъ, что это пустяки и гордыня. Онъ разсуждаетъ такъ: вопросъ— «какъ отплатить образованіемъ и талантами за то, что я бралъ и беру у народа» —вопросъ этотъ, который онъ, гр. Толстой, тоже нѣкогда себѣ задавалъ, есть вопросъ гордый и неразумный. Теперь онъ «покаялся во всемъ значеніи этого слова, т. е. измѣнилъ совершенно оцѣнку своего положенія и своей деятельности». Уплата народу долга при помощи образованія и талантовъ, развитыхъ на его счетъ, предполагаетъ прязнаніе этого образованія и талантовъ, призпаніе извѣстной высоты. А надо быть смирепнымъ, надо <вмѣсто полезности и серьезности своей дѣятельности признать ея вредъ и пустячность; вмѣсто своего образованія признать свое невѣжество; вмѣсто своей доброты и нравственности, признать свою безнравственность и жестокость; вмѣсто своей высоты, признать свою низость >. Да здравствуетъ смиреніе гр. Толстого! А такъ какъ это кромѣ того и мудрость и искренность и истина, и такъ какъ ничто изъ прежняго «жестокаго и невѣжествен-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4