361 ДНЕВНИКЪ 1ИХАТЕЛЯ. 362 учѳніе нашего міра». Почему же, однако, эти «люди царствующаго ученія» не только не ополчаются на гр. Толстого, но горой стоятъ за него, продолжая въ то же время дѣлать свое дѣло, какъ будто гр. Толстой вовсе и не возвѣщалъ истины? Я думаю, каждому изъ васъ случалось наталкиваться въ литературѣ и въ жизни на это странное недоразумѣніе, на этотъ удивительный и, конечно, обидный для гр. Толстого и его искреннихъ почитателей варіантъ на тему «гласа вопіющаго въ пуСтъшѣ ь . Гр. Толстой, какъ Самсонъ, потрясаетъ мощными руками колонны зданія, а ликующіе филистимляне, продолжая поклонятся Дагону и Астартѣ, нѳ гонатъ его, не бранятъ, а даже нохваливаютъ: молодѳцъ Самсонъ! Должно быть, не страшна имъ мощь Самсона, должно быть, они увѣрены, что не расшатать ему колоннъ и не согнать Дагона и Астарты съ ихъ пьедесталовъ... Самсонъ, тотъ,настоящій Самсонъ, который развалилъ храмъ Дагона, самъ погибъ подъ развалинами. И гр. Толстой, невидимому, готовъ погибнуть, фигурально, разумѣется, выражаясь. Громя другихъ, онъ не щадитъ и себя. Онъ публично кается въ грѣхахъ, «исповѣдуется», бьетъ себя по всѣмъ своимъ прежнимъ гордынямъ безъ всякой, повидимому, пощады. Онъ и логическими разсуждѳніами, и притчами, и разсказами учитъ насъ смиренію и самъ являетъ образецъ его. Да, все это такъ. Однако меня н въ этомъ случаѣ одолѣваютъ разныя недоумѣнія. Случилось такъ, что знаменитую «исповѣдь» гр. Толстого я читалъ единовременно съ посмертными записками Пирогов а. Я не думаю сравнивать эти два произведенія, эти двѣ, если хотите, исповѣди по отношенію къ содержащимся въ нихъ общимъ идеямъ. Я говорю только объ исповѣди, какъ объ исповѣди, очищеніи совѣсти правдивымъ показаніемъ о себѣ. Между прочимъ, Пироговъ вспоминаетъ одипъ случай, когда онъ, будучи уже студентомъ, укралъ у своего товарища нѣсколько кусковъ сахару, —своего не было. Не смотря на крайнюю мелкость этого факта, признаться въ немъ довольно трудно, ибо въ томъ обществѣ, къ которому обращается Пироговъ съ своими воспоминаніями, воровство этого рода считается дѣломъ зазорнымъ. А между тѣмъ Пироговъ вовсе не имѣлъ спеціальною цѣлью «исповѣдаться». Просто подвернулся фактъ, очевидно, его мучившій, такъ какъ воспоминаніе объ такой старинной мелочи онъ пронесъ до самой смерти, — и онъ, во имя правды и настоящей искренности, записалъ его всѣми буквами, —укралъ. Гр-же Толстой, во всеуслыіпаніѳ заявившій, что онъ хочетъ исповѣдываться, ни въ единой строкѣ не поднимается до такого подлиниаго покаянія. Онъ, невидимому, кается въ грѣхахъ, гораздо болѣе крупныхъ, говоритъ, напримѣръ: «я убивалъ дюдей>. Но это только страшныя слова, а означаютъ они лишь то, что гр. Толстой служилъ въ военной службѣ и, по долгу службы, принималъ участіе въ сраженіяхъ. Пусть гр. Толстой самъ считаетъ этого рода дѣйствія простымъ убійствомъ, но огромное, подавляющее большинство читателей, то есть тѣхъ людей, передъ которыми онъ исповѣдуется, не только не бросятъ въ него по поводу этого признанія камнемъ позора или презрѣнія, а подумаютъ: молодецъ! храбрый человѣкъ, вполнѣ засдужившій тѣ чины и ордена, которые онъ получилъ. И таковы всѣ грѣхи, въ которыхъ кается гр. Толстой. Если онъ, напримѣръ, говоритъ, (тоже какими то страшными словами, которыхъ не помню), что онъ имѣлъ крѣпостныхъ крестьян!,, такъ вѣдь это было общее явленіе того времени; ни у кого не повернется языкъ попрекнуть этимъ лично гр. Толстого. И, конечно, если бы въ его жизни была и память его сохранила хотя бы маленькую черточку язъ области тѣхъ же крѣпостныхъ отношеній, но болѣе опредѣленнаго, болѣе осязательнаго и болѣе индивидуальнаго характера, —скажемъ къ примѣру: барская пощечина старому слугѣ, —то при- ■знаніе въ этой частности, въ смыслѣ исповѣди, имѣло бы несравненно большую цѣну, чѣмъ страшныя, но слишкомъ общія слова: я владѣлъ человѣческими душами. Мнѣ могутъ сказать, что слово «исповѣдь» нельзя въ этомъ случаѣ понимать буквально, ибо, дескать, гр. Толстой имѣлъ въ виду не свои личные грѣхи, а общественные, историческіе. Пусть такъ, но это всетаки былъ поводъ предъявить свое смиреніѳ, и во всякомъ случаѣ будемъ твердо знать, что въ «Исповѣди» гр. Толстой вовсе не исповѣдуется, является намъ не въ одеждѣ кающагося грѣпшика, а либо въ такомъ костюмѣ, который въ свое время былъ моднымъ, либо въ мантіи проповѣдника, громящаго грѣхи общества. Я не говорю, что это худое дѣло, я только не вижу здѣсь смиренія и подлиннаго самобичѳванія... А гр. Толстой и на другіе манеры пропровѣдуетъ смиреніе. Есть у него сказка «Два старика». Пошли два старика въ Іерусалимъ, поклониться гробу Господню. Одинъ дошелъ до мѣста назначенія и сдѣлалъ все, что въ Іерусалимѣ дѣлать слѣдуетъ. Но Богъ не благословилъ этого подвига,— пошли у старика дома разные нелады... Другой старикъ не дошелъ до Іерусалима, а застрялъ по дорогѣ у бѣдныхъ и боль-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4