345 ДПЕВШКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 346 что можѳтъ сдѣдать «честная женщина»; убить, отравить мужа и потомъ уже съ чистою совѣстью отдаться счастью и упиться имъ. Къ счастью генерала Варжина, Раховской, которому Саша уже нѣсколько надоѣла своею, какъ онъ справедливо выражался, «искалѣченной добродѣтелью> и который вовсе не хочетъ играть роль въ трагедіи, могущей окончиться каторжной работой, даетъ ей, вмѣсто мышьяку, сахару. Саша исполняетъ свой замыслъ честной женщины, но какъ же она потомъ радуется, когда узнаетъ, что любимый человѣкъ обманулъ ее, что она не совершила преступленія! Ну, а съ радости и становится любовницей Раховского... Тутъ то «невидимое Существо» и мечеть громы, сумасшедшая Клавдія лаетъ, а трепещущая отъ счастья Саша размышляетъ: «глупо быть честной одной, среди нечестныхъ людей». Въ моемъ бѣгломъ пересказѣ все это выходить, разумѣется, блѣдно, неполно, обрывочно, произвольно. Но перечтите самого г. Муравлина и вы увидите, что это жизненно, связано, правдиво, что такъ и должны идти дѣла въ погребѣ. Однако, именно только въ погребѣ, гдѣ нѣтъ ни солнца, ни воздуха, а есть плѣсень, сырость и паутина. Сашѣ можно бы было сказать: бѣдная вы, бѣдная, хотя и рѣшительно во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дамочка! Половину своего романа вы продѣлали въ Петер бургѣ и тамъ никого и ничего, кромѣ театральной залы и департаментскихъ чиновниковъ, не видали; уѣхали въ деревню, и ни одного, но буквально ни одного даже мужика г. Муравлипъ вамъ не показалъ, а ужъ, кажется, чего-чего, а мужика въ деревнѣ довольно и чтобы онъ не попался на глаза, для этого надо намѣренно избѣгать его; вашъ любовникъ Раховской, отъ котораго вы отстранили своей красотой опасности картъ и вина, ни одного слова не сказалъ, да и пѳ могъ сказать вамъ объ томъ, что дѣлается на бѣломъ свѣтѣ, за воротами вашего дома и за заборомъ вашего парка; не сказалъ и не могъ сказать, потому что самъ проживаетъ въ томъ же погребѣ, онъ вѣдь васъ только < прижалъ > . И какъ же, значитъ, екороспѣло ваше обобщепіе: <глупо быть честной одной, среди нечестныхъ людей >! Пожалуйте на вольный воздухъ, себя показать и людей посмотрѣть. Не только свѣта, что въ окошкѣ, есть солнце на небѣ. Заинтересуйтесь хоть чѣмъ нибудь, кругомъ люди живутъ,—живутъ и думаютъ, и чуввтвуюгь, и страдаютъ, и умираютъ, и любятъ, и радуются... Мнѣ кажется, что эту примѣрную краткую рѣчь не мѣшало бы принять къ свѣдѣнію и самому г. Муравлину... Надо, однако, правду сказать, что изображенный г. Муравлинымъ погребъ не составляетъ исключенія въ паше невеселое время. За отсутствіемъ какого бы то ни было большого общаго дѣла или интереса, погреба образуются въ разныхъ мѣстахъ нашего обширнаго отечества и въ разныхъ слояхъ нашего несчастнаго общества. Многія темныя дѣла, многія страницы уголовной лѣтописи иначе и объяснить нельзя, какъ законами погребной психологіи. Представьте же теперь себѣ, что въ такой погребъ спускается проповѣдникъ со свѣтильпикомъ въ рукахъ и съ наставленіемъ любить ближняго на устахъ. Населеніе погреба, отвыкшее отъ свѣта, частію замечется въ негодованіи на причиняемое ему безпокойство, но частію обрадуется, хотя бы даже только по «утилитарнымъ» соображеніямъ а 1а Раховской: если любовь къ женщинѣ спасаетъ отъ картъ, вина и скуки, то любовь къ ближнему тоже вѣдь отъ чего нибудь спасти можѳтъ. Но какой же въ погребѣ ближній? гдѣ они? Трудно любить атрофированному въ погребной атмосферѣ сердцу... И вотъ, проповѣдникъ, видя эту трудность, можетъ быть, на самомъ себѣ и частью, отдаленнымъ образомъ, испытывая, зоветъ на помощь тотъ или другой авторитетъ: такой-то, дескать, велитъ любить! Понятное дѣло, что изъ этого ничего, кромѣ копошенья на мѣстѣ, выдти не можетъ, а надо прежде всего людей изъ погребовъ вывести, заинтересовать ихъ тѣмъ, что на бѣломъ свѣтѣ дѣлается. Тѣ изъ проповѣдниковъ, которые этимъ занимаются, дѣлаютъ благое дѣло, ибо, если мы еще нѣкоторое время въ погребахъ проживемъ, то надѣлаемъ по истинѣ страшныхъ дѣлъ, и все безъ цѣли, безъ смысла, даже безъ наслажденія, а единственно по неизвѣданнымъ доселѣ стихійнымъ законамъ погребной психологіи... Ш. Нѣчто о морали.—О гр. Л. Н. Толстомъ *). Въ вышедшей недавно вторымъ изданіемъ книгѣ покойнаго Кавелина «Задачи этики» находятся, между прочимъ, нѣкоторыя странный мысли, облеченныя однако въ такую форму, что не всякій сразу замѣтитъ ихъ странность и неправильность. Въ самомъ началѣ книги, во вступленіи, читаемъ; «Лѣтъ двадцать—тридцать тому назадъ объ этпкѣ и нравственной личности, каза- *) 1886 г., май.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4