839 СОЧЖНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВОКАГО. 340 пирувщихъ кусокъ мыла (за двугривенный), заявляя при этомъ: <іінѣ денегъ надо, у меня есть любовь». У этого несчастнаго «есть любовь >! И трудно даже представить себѣ всю ту животную грязь, въ которой эта любовь купается... На изображеніе такой любви, г. Муравлинъ не рискнулъ, но онъ предъявилъ всѳтаки образчикъ любви, въ своемъ родѣ не менѣе чудовищный и опять-таки совершенно ненужный. Амфитріонъ пирушки, Нарѣзовъ, очень некрасивъ собой, феноменально некрасивъ, такъ что безобразіе его служить притчей во языцѣхъ, надъ нимъ издѣваются въ этомъ направленіи, и самъ онъ горько скорбитъ объ томъ, что, по чрезвычайной скверности его физіономіи, ни одна женщина его полюбить не можетъ. Комѣ того онъ, по собственному сознанію, «дуракъ и подлецъ». И однако у этого энциклопедическаго чудовища, настоящее мѣсто которому въ кунсткамерѣ, въ собраніи «монстровъ и раритетовъ», тоже «есть любовь>. Ояъ живетъвъ адюльтерѣ съ женой одного своего товарища по службѣ. Дама эта, при страшномъ тоже физическомъ безобразіи, есть и въ другихъ отношеніяхъ подобная Нарѣзову энциклопедія мерзости. Г. Муравлинъ предъявляетъ читателю два свиданія этихъ нелюдей. Вотъ образчикъ ихъ бесѣды: « — Какъ ты глупъ! —сказала она. —Что за чепуху говоришь! Ты, кажется, думаешь, что я сентиментальная барыня или влюблена въ тебя. Говоришь вздутыя фразы, подготовляешь меня.., Болванъ, болванъ, одно слово самый патентованный балванъ. Мнѣ, братъ, наплевать въ высокой степени. Никогда мы другъ друга не любили, никогда! Развѣ тебя можно любить! Развѣ меня можно любить! Смѣшно слышать! Я, братъ, не лицемѣрю и говорю, что думаю. Какъ у насъ началось, такъ и кончается, и никакого трагизма въ этомъ нѣтъ, а ты въ лирику хочешь пуститься... « — Какую лирику! —Нарѣзовъ повелъ плечами. « — Да, ты толкуешь о совѣсти, какъ будто у тебя есть совѣсть. Самъ ты первѣйшій подлецъ. Я это не со злости говорю, не подумай, а отъ чистаго сердца. Чего мы другъ въ другѣ искали? Поэзіи? Возвышенныхъ чувствъ? Отстань, пожалуйста! Сто разъ я тебѣ говорила, всѣ люди скоты, а коль я что говорю, такъ же и думаю, а не фигурничаю, будь покоенъ». Это отрывокъ изъ сцены разрыва, прощанія, и я, кажется, сдѣлалъ ошибку, приведя именно его, потому что жаргонъ и идея г-жи Жериковой (такъ зовутъ любовницу Нарѣзова) вы можете объяснить исключительностью момента и проистекающею изъ него раздражительностью. Но вотъ сцена изъ другого свиданія, мирнаго. Жерикова приходитъ въ гости къ Нарѣзову. «— Немного рискованно, —замѣтилъ Клеоникъ (Нарѣзовъ), —могли тебя увидѣть при входѣ и могутъ увидѣть при выходѣ. « — Ну, такъ что-же! пожала она плечами—подумаешь, мы цвѣтущіе юноши, которыхъ нельзя увидѣть вмѣстѣ безъ подозрѣнія! Будь покоепъ, такихъ, какъ мы съ тобой, никогда ни въ чемъ подозрѣвать не будутъ. . Сказавъ это, она искренно улыбнулась. « — Однако, —злобно замѣтилъ Нарѣзовъ. « — Однако мы... и такъ далѣе! —перебила Зинаида Алексѣевна съ грубымъ хохо - томъ, —ну такъ что-же? Всѣ люди скоты и мы за ними. Ты еще не думаешь ли за лирику взяться? Не похоже на тебя. Должно быть ты одурѣлъ отъ своихъ департамент - скихъ занятій. Впрочемъ, ничего, оно къ тебѣ идетъ. Я очень люблю тебя злить и твой гнѣвъ меня мало пугаетъ». Надо замѣтить, что госпожа Жерикова появляется въ романѣ только на этихъ двухъ свиданіяхъ съ Нарѣзовымъ. Затѣмъ, самыя эти свиданія ни малѣйшей роли въ развитіи ядра романа не играютъ; ничего бы не измѣнилось, если бы ихъ совсѣмъ не было, и ничто не уясняется ихъ наличностью. Фигурируете еще въ романѣ г. Муравлина нѣкая Клавдія Николаевна, старая дѣва «лѣтъ пятидесяти девяти», выжившая изъ ума и оканчивающая настоящимъ сумасшествіемъ; она ходитъ на четверенькахъ и лаетъ по собачьи; — «Амъ! амъ! амъ!» И опять таки фигура этой безумной совершенно лишняя, хотя проходить по всему роману. Единственное ея значеніе состоитъ въ томъ, что добродушно пошлыя насмѣшки надъ нею одного изъ дѣйствующихъ лицъ, между про ■ чимъ , отталкиваютъ отъ него другое дѣйствующее лицо. Произведеніе г. Муравлина окончиваѳтся очень эффектно и патетически: <На дворѣ было темно, какъ въ могилѣ, а дождь сгущалъ темноту. Онъ сердито кодотилъ мокрую землю, наполняя воздухъ безпрерывнымъ шипѣньемъ. Отъ горизонта: до горизонта стлался непроглядный мракъ, изрѣдка поддающійся молніямъ, нагоняя страхъ. Громъ злобно раскатывался по небу, точно всезаглушающій возгласъ невидимаго Существа, разгяѣваннаго на людей. Клавдія лаяла; «амъ! амъ! амъ!» Но на кого же и за что гнѣвается невидимое Существо? Не на безумную же, жалкую, скотоподобную, но невмѣняемую Клавдію и не на того «ужасно смѣшного идіота>, которому нуженъ двугривенный, потому что у него «любовь есть>. На такихъ несчаст-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4