337 ДНЕВНИЕЪ ЧИТАТЕЛЯ. 338 ряю, по нынѣшнему времени большая рѣдкость. То есть въ жизни - то можѳтъ быть все идетъ своимъ чередомъ, и люди любятъ и самоотвергаются просто потому, что это ихъ самихъ удовлетворяетъ. Вѣроятно такъ. Но въ разговорахъ о жизни и въ проповѣдяхъ любви вы постоянно наталкиваетесь на странную ноту: такой-то проповѣдникъ или такой-то учитель велѣлъ или велитъ любить. Эта погоня за санкціеі персонифицированнаго авторитета вѳдетъ къ разнымъ недоразумѣніямъ въ тереотической сферѣ разумѣнія міра и къ двусмысленнымъ попыткамъ связать несвязуемое. Но, кромѣ того, она и сама по себѣ чрезвычайно странна; всѣ мы жаждемъ любви и въ тоже время нуждаемся въ авторитетномъ приказаніи любить! Точно внутренней санкціи собственной совѣсти мало для такого простого и хорошаго дѣла, какъ любовь къ людямъ! На дѣлѣ вся суть въ этой внутренней санкціи; и если нѣтъ ея, такъ никакія приказанія не выручатъ, отъ какихъ-бы высокихъ авторитетовъ они ни исходили. . Дѣло, впрочемъ, теперь не въ этомъ, а въ томъ, что, повидимому, всѣ мы жаждемъ любви, но въ то же время любить намъ чрезвычайно трудно, какъ надо полагать, во-первыхъ, потому, что наши разговоры о прелести любви обязываютъ какъ- бы только къ новымъ, дальнѣйшимъ разговорамъ, а не къ дѣлу любви; во-втррыхъ, потому, что мы все нщемъ авторитета, который уже вполнѣ властно и непререкаемо приказадъбы намъ любить ближнихъ. Происходить нѣкоторое удивительное коловращеніѳ на мѣстѣ безъ сколько нибудь значительнаго движенія въ какую-бы то ни было сторону, или, по выраженію одного моего остроумнаго друга, восемьдесятъ тысячъ верстъ вокругъ самого себя. Постараемся поискать въ литературѣ, если не объясненія причинъ, то хоть отраженія этого страннаго явленія. Кстати познакомимся поближе съ однимъ писателемъ, о которомъ до сихъ поръ было говорено въ печати и слишкомъ мало, и слишкомъ много, — какъ посмотрѣть на дѣло. Между беллетристами, обратившими на себя вниманіе въ самое послѣднее время, совершенно особенное положеніе занимаетъ г. Муравлинъ, авторъ очерковъ «Убогіе и нарядные > и романовъ «Теноръ», «Баба>, «Мракъ». Своеобразно содержаніе его произведеній, своеобразны художественные пріѳмы, своеобразны даже чисто внѣшніе способы появленія его романовъ; въ противность почти общему у насъ правилу, прогизведенія г. Муравлина появляются прямо отдѣльными изданіямп, минуя журналы. Что г. Муравлинъ человѣкъ талантливый, въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія. Но несомнѣнно также, что есть въ его талантѣ, какъ и въ его умственномъ кругозорѣ, какой-то не то природный крупный изъянъ, который не даетъ ему подняться выше того, что онъ далъ въ первомъ же своемъ произведеніи, не то болѣзненный наростъ, который съ теченіемъ времени можетъ быть удаленъ. Я не знаю. Во всякомъ случаѣ писанія г. Муравлина представляютъ собою литературное явленіе въ высшей степени любопытное и характерное для нашего времени, достойное всякаго вниманія. Я не буду однако говорить теперь о всѣхъ его произведеніяхъ и остановлюсь только на послѣднемъ романѣ «Мракъ». Выводы, къ которымъ мы придемъ, могли бы быть только подкрѣплены, а не измѣнены анализомъ «Тенора», «Бабы», <Убогихъ и нарядныхъ». «Мракъ», какъ и другіе романы г. Муравлина, построенъ по всѣмъ правиламъ ѳвропейскаго романа, которымъ такъ трудно подчиняются или даже совсѣмъ не подчиняются наши нынѣшніе беллетристы; въ немъ есть завязка, интрига, развязка и нѣтъ лирическихъ или философскихъ отступленій отъ хода дѣйствія. Тѣмъ не менѣе, въ немъ есть фигуры, сцены, цѣлыя драматическія коллизіи, совершенно ненужныя. Нхъ можно удалить, снять, какъ какія нибудь бородавки, не только безъ вреда для романа, а даже съ большою для него выгодою, И замѣчательно, что всѣ эти ненужности проникнуты однимъ и тѣмъ же характѳромъ какой-то вычурной монстрюозности, чудовищнаго уродства. Въ самомъ началѣ романа мы попадаемъ на холостую пирушку; нѣсколько молодыхъ и но очень молодыхъ чиновниковъ собрались встрѣтить новый годъ. Хозяинъ, нѣкто Нарѣзовъ, приготовилъ гостямъ сюрпризъ: позвалъ одного «ужасно смѣшного идіота>, настоящаго сумасшедшаго, и тотъ, безобразный, грязный и оборванный, пляшетъ, поетъ, мелетъ вздоръ; наконецъ его выгоняютъ. Сцена эта отвратительна и совершенно ненужна. «Ужасно смѣшной идіотъ» болѣе нигдѣ въ романѣ не показывается. Его безобразная фигура только подчеркиваетъ собою пошлость и пустоту собравшагося на вечеринку общества, которое способно тѣшиться кривляньями идіота, ЛИ' шеннаго человѣческаго образа и подобія. Но пошлость и пустота этого общества ни мало не нуждаются въ такомъ подчеркиваніп,' —онѣ и безъ того слишкомъ очевидны. Въ числѣ безобразныхъ рѣчей, произносимыхъ шутомъ-идіотомъ, особенно возмутительна одна. Онъ продаетъ одному изъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4