331 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 332 когда голосъ крови и разума заглушаѳтъ собою голосъ глупый и злой, когда человѣческое достоинство готово праздновать побѣду, постороннія дѣлу обстоятельства точно заговоръ устраиваютъ, и побѣды всетаки нѣтъ. Я надѣюсь, что г. Гаршинъ когда нибудь разрушитъ эту коалицію стихійнаго процесса, выражаемаго глупыми и злыми голосами, и постороннихъ дѣлу обстоятѳльствъ; что онъ предъявить намъ наконецъ побѣду истинно человѣческаго достоинства, хотя бы въ возможности, въ перспективѣ. Не потому мнѣ этого хочется, что человѣческое достоинство часто торжествуетъ въ сей юдоли плача и беззаконія, вслѣдствіѳ чего торжество это должно найти себѣ отраженіе ивъ искусствѣ. Нѣтъ, вообще говоря, это торжество пока слишкомъ рѣдкое, но пусть же эта рѣдкость блеснѳтъ въ творческой фантазіи г. Гаршина, хотя бы только какъ возможность, и разгонитъ мрачныя тучи безнадежности, заволакивающія его горизонтъ. Мы вправѣ ожидать отъ г. Гаршина многаго, потому что въ томъ немногомъ, что онъ до сихъ поръ написалъ, онъ, какъ говорятъ нѣмцы, хватаетъ быка за рога, сознательно выбираетъ центромъ своихъ картинъ и образовъ дѣйствительный центръ дѣйствительной жизни. Отъ преслѣдующей его скорби объ человѣкѣ, превращенномъ въ спалецъ отъ ноги* или въ <клапанъ», могутъ быть проведены радіусы рѣшительно во всѣ сферы въ жизни. И если это необыкновенно выгодное и въ то же время смѣлое положеніе, занятое г. Гаршинымъ, осталось до сихъ поръ неоцѣненнымъ по достоинству, такъ на это есть двѣ причины. Во-первыхъ, слишкомъ тонкая, я бы сказалъ, кружевная работа г. Гаршжна. Я своевременно читалъ все, что г. Гаршинъ печаталъ, а принимаясь въ прошлый разъ писать объ немъ, все вновь перечиталъ съ особенною, спеціальною тщательностью, и однако впалъ въ выше приведенную ошибку, потому что просмотрѣлъ буквально одно слово. Что же мудренаго, если читатели, не обязанные читать съ такою спеціальною внимательностью, чувствуютъ себя охваченными чѣмъ-то необыкновенно симпатичноскорбнымъ, но не могутъ разобраться въ произведеніяхъ г. Гаршина, какъ слѣдуетъ. Другая причина нѣкоторой неясности положенія г. Гаршина въ литературѣ заключается въ обширности руководящей имъ идеи. Не въ томъ только дѣло, что онъ сознательно приложилъ ее къ такимъ разнообразнымъ и, невидимому, трудно суммируемымъ общественнымъ положеніямъ, каковы положенія солдата, художника, публичной женщины и проч. Нѣтъ, такъ неотступно преслѣдующій его вопросъ —кто побѣдитъ: человѣческое достоинство или стихійный процессъ, превращающій человѣка въ клапанъ —это всѣмъ вопросамъ вопросъ. Всѣ наши маленькія житейскія драмы, а, пожалуй, и водевили, всѣ крупнѣйшія историческія событія укладываются въ рамки этого огромного и рокового вопроса. Но именно потому, что этотъ вопросъ до такой степени всеобъемлющъ, онъ, будучи заключенъ въ абстрактную формулу, кажется чѣмъ-то холоднымъ и далекимъ: пролившіяся изъ-за него въ теченіе вѣковъ и теперь льющіяся на сѣверѣ, югѣ, востокѣ. и западѣ слезы и кровь абстрагируются, совлекаются, и въ сферѣ мысли остается только своего рода «красный цвѣтокъ», который, помните, тоже впиталъ въ себя всю скорбь человѣчества. Но «красный цвѣтокъ» —яркій бредъ безумца, а передъ нами краткая, ясная, сухая формула. Воплощаясь въ жизни, наряжаясь въ разнообразнѣйшія сложныя одежды, отражаясь въ близкихъ намъ житейскихъ дѣлахъ и дѣлишкахъ, она бываетъ подчасъ трудно узнаваема. И вогь почему, между прочимъ, г. Гаршинъ рѣдко причисляется къ беллетристикѣ съ рѣзко определенной тенденціей, къ «направленцамъ», какъ выразился недавно нѣкто, не имѣющій царя въ головѣ. Съ другой стороны, однако, старательные классификаторы не относятъ г. Гаршина и къ представителямъ чистаго искуства, которые зіпден ѵпе сіег Ѵо§е1 аіпцім кто соловьемъ, а кто сорокой, кого какимъ Богъ голосомъ надѣлидъ. Еще быі Я очень благодаренъ г. Гаршину за то, что, указавъ мнѣ мою ошибку, онъ далъ вмѣстѣ съ тѣмъ поводъ написать эти слова, хотя я все равно написалъ бы ихъ по другому поводу. Я отнюдь не хочу преувеличивать значеніе г. Гаршина. —передъ нимъ все еще впереди. Я говорю лишь о величіи и обширности идеи, на которую намекалъ въ первой же тетради этого дневника, говоря о жалкой породѣ Спенсеровыхъ дѣтей. Если моему скромному дневнику суждено будетъ продолжаться, мы увидимъ, что къ этой идеѣ въ концѣ концовъ, какъ къ высшей инстанціи, сводятся всѣ занимающіе насъ житейскіе вопросы. Въ качествѣ «читателя», я могу вѣдь. читать съ вами великую книгу жизни, по крайней мѣрѣ, по скольку она отражается хоть въ газетахъ, и слѣдовательно взять подлинное происшествіе драматическаго характера, какими русская, да и всякая другая жизнь изобилуетъ въ совершенно достаточной степени. Я и не отказываюсь отъ по-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4