029 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 330 Алексѣй Петровита вскочгаъ на ноги н выпрямился во весь ростъ. Этотъ доводъ привеіъ его въ восторгъ. Такого восторга онъ никогда еще не испытаіъ ни отъ жнзненнаго успѣха, ни отъ женской любви. Восторгъ этотъ родился въ сердцѣ, вырвался изъ него, хлынулъ горячей, широкой волной, разлился по всѣмъ членамъ, на мгновеніе согрѣлъ и оживилъ закоченѣвшее несчастное существо. Тысячи колоколовъ торжественно зазвонили. Солнце ослѣпительно вспыхнуло, освѣтило весь міръ и исчезло . . . Лампа, выгорѣвшая въ долгую ночь, свѣтила все тусилѣе и тусклѣе и наконецъ совсѣмъ погасла. Но въ комнатѣ уже не было темно; начинался день. Его спокойный сѣрый свѣтъ понемногу вливался въ -комнату и скудно освѣщалъ заряженное оружіе и письмо съ безумными проклятіяши, лежавшее на столѣ, а посреди комнаты—человѣческій трупъ съ мнрнымъ и счастливымъ выраженіемъ на блѣдномъ лицѣ». Я сдѣладъ полную и точную выписку конца «Ночи»; строка точекъ имѣѳтся и въ подлинникѣ, и въ ней-то я и прочелъ новый психическій толчокъ и затѣмъ трѳскъ и блескъ револьвера, моментъ выстрѣла. Правда, сѣрый свѣтъ утра освѣщаетъ «заряженное) оружіе, но этотъ единственный намекъ на то, что выстрѣла не было, я, каюсь, просиотрѣлъ, какъ, смѣю думать, большинство читателей г. Гармина. Смѣю думать также, что ошибка моя ни сколько не колеблетъ тѣхъ выводовъ, къ которымъ я иришелъ относительно иисаній г. Гаршина вообще. Алексѣй Петровичъ могъ бы сказать о себѣ, какъ Фаустъ: 2\теі Вееіеп -ѵѵоЬпеп, асЬ! іп тоі пег Впізі Два голоса явственно нолемизируютъ въ немъ, Одинъ, не только ласковый и любящій, но и разумный, удоотовѣряетъ, что не все потеряно, что возможна новая жизн^ свѣтлая, широкая, не изъ подъ палки какой-нибудь, а свободно сливающаяся съ жизнью другихъ людей. Это потому голосъ, не только любящій, а и разумный, что удостовѣряетъ, что и «пользы», выгоды нѣтъ жить такъ, какъ жилъ Алексѣй Петровичъ до сихъ иоръ. Другой голосъ, злой и глупый, утверждаетъ, что все это вздоръ. Это злой голосъ, потому что, соблазняя человѣка, онъ обрекаетъ его на муки, которыхъ тотъ и безъ того принялъ сверхъ всякой мЬры; но вмѣстѣ съ тѣмъ это и глупый голосъ, потому что для Алексѣя Петровича все равно нѣтъ возврата на ту дорогу себялюбиваго и сиротливаго существованія, которую онъ иробѣжалъ всю, вплоть до ея естественнаго конца —самоубійства. Побѣда злого и глупаго голоса только и могла выразиться самоубійствомъ, и я прочиталъ эту побѣду въ строкѣ точекъ г. Гаршина. Оказывается, что я ошибся, побѣдилъ голосъ жизни и любви. Казалось-бы, тѣмъ лучше. Но какою цѣною одержана эта побѣда? Такъ сильно охваченъ Алексѣй Петровичъ порывомъ жизнерадостнаго чувства, что не выдерживаетъ и умираетъ. Значить, въ концѣ концовъ всетаки смерть, и съ извѣстной точки зрѣнія такой финалъ еще бѳзотрадаѣе простого самоубійства, Всѣ или почти всѣ произведенія г. Гаршина представляютъ художественный комментарій къ великому въ своей простотѣ: «не добро быть человѣку едину», Я бы не сказалъ, что это корень его пессимизма, но это почва, изъ которой корень беретъ нужные ему элементы. Не вообще страданіями занятъ нашъ авторъ; съ его точки зрѣнія отчего- бы и не пострадать, но на людяхъ и съ людьми, а не въ одиночку. Однако, и не буквально одинокихъ ставитъ иередъ нами г. Гаршинъ. Напротивъ, его одинокіе окружены толпой и всетаки они одиноки, потому что узы, связывающія ихъ съ людьми, насильственны, лживы, и они вполнѣ сознаютъ эту лживость и оттого мучатся. Они ищутъ выхода, то есть такихъ формъ общенія съ людьми, который не налагали бы на нихъ ненавистнаго ярма, не дѣлали бы ихъ «пальцами отъ ноги», «клапанами>, безвольными орудіями сложнаго цѣлаго, все большему дифференцированію котораго такъ радуются разныя Спенсеровы дѣти. Въ этомъ процессѣ дифференцированія или, что тоже, превращенія человѣка въ органъ, орудіе, многіе чувствуютъ себя прекрасно. Ихъ не смущаетъ то униженное положеніе, въ которомъ они находятся, ихъ не тревожитъ лживость отношеній къ «ближнимъ», они не чувствуютъ своего уродства, Г. Гаршинъ прѳдставилъ нѣсколько экземпляровъ и этой породы «приспособившихся», живущихъ въ полное свое удовольствіе, для своего «я>, но это «я» не человѣка, а «клапана». Таковъ Дѣдовъ въ «Художникахъ», таковъ инженеръ Кудряшевъво «Встрѣчѣ». Но положеніе другихъ героевъ г. Гаршина совсѣмъ иное. Они понимаютъ, въ какую пропасть влечетъ или уже вовлекъ ихъ стихійный процессъ, но всѣ либо безпомощно бьются въ той едѢткѢ, въ которую ихъ загнала судьба, и въ концѣ концовъ погибаютъ; либо-же, какъ и Надежда Николаевна (въ повѣсти, озаглавленной этимъ именемъ), и Алексѣй Петровичъ, герой <Ночи», видятъ исходъ, рвутся къ нему, стоятъ уже на самомъ корнѣ новой жизни и счастья и всетаки погибаютъ, хотя и отъ постороннихъ причинъ; одна подъ выстрѣломъ ревнивца, другой отъ разрыва сердца. Мало того, значитъ, что люди изнемогаютъ, стоя лицомъ къ лицу съ давящею ихъ силою; мало того, что они, безсильно топорщась, всетаки втягиваются зубцами и колесами огромной машины и въ ней перемалываются; нѣтъ, даже въ тѣхъ случаяхъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4