823 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХЛЙЛОВСКАГО. 324 щены такимъ отзывомъ опеціадиста объ одномъ изъ нашихъ любимцевъ, тѣмъ болѣе, что и до него, то есть до отзыва г. Сикорскаго, чувствовали глубокую правдивость разсказа. Но мы не спеціалисты, для насъ «Красный цвѣтокъ» не только психіатрическій этюдъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ всетаки беллетристика и именно сказка, то есть нѣчто такое, въ чемънадоискать аллегоріи, подкладкичего-тобольшого, общежитейскаго, не вмѣщающагося въ рамки той или другой спеціальной науки. Ну и каковъ же житейскій субстратъ «Краснаго цвѣтка>? Здѣсь опять г. Гаршинъ покусился на «великое». Правда, онъ вставилъ его въ рамку безумной мечты, но на это была егодобрая воля и мы опять отброшены къ своей исходной точкѣ: отчего такъпечально, такъбезнадежно и безотрадно заканчиваются произведенія г. Гаршина? Вы понимаете истинныйсмыслъи объемъ этого вопроса. Мы не вправѣ требовать отъ художника насилія надъ своей природой. Пусть онъ выбираетъ для поэтическаго воспроизведѳнія тѣ полосы жизни, который его больше занимаютъ, потому ли, что онѣ въ его глазахъ значительнѣе другихъ, или потому, что оаѣ какъ-нибудь родственны самому характеру его творчества. Но если мы заинтересовались самимъ художникомъ, а тѣмъ паче, если мы его полюбили, какъ полюбили г. Гаршина, то съ нашей стороны весьма естественно желаніе добраться до той характерной, лично ему принадлежащей черты его творчества, которая сосредоточиваетъ его художественное вниманіе на такой-то именно подосѣ жизни, а не на другой какой нибудь. И вотъ, я думаю, мы теперь подошли очень близко къ разрѣшенію этого вопроса относительно г. Гаршина. Намъ остаетсяперечитатьтолько одинъ еще его разсказъ—«Ночь». Это очень недолгая исторія, —всего одна «ночь», гораздо даже, значитъ, меньше, чѣмъ «четыре дня», но это ночь самоубийства. Какой-то Алексѣй Петровичъ, рѣшившись покончить съ жизнью, полною лжи и притворства, цѣлую ночь терзаетъ себя мучительнымъраскапываніемъ своейдуши, ища и подчеркивая въ ней ложь дажевъ страшный канунъсамоубійства. Вдругъ раздаются звуки колокола, звонятъ къ заутрени. Ассоціація идей навела на воспомиианіе объ одной сценѣ изъ дѣтства. И—«Колоколъ сдѣлалъ свое дѣло: онъ напомнилъ запутавшемуся человѣку, что есть еще чтото, кромѣ своего собственнагоузкаго мірка, который его измучилъ и довелъ до самоубійства. Неудержимой волной нахлынули на него воспоминанія, отрывочный, безсвязныя, и всѣ какъ будто совершенно новыя для него. Въ эту ночь онъ многое уже передумалъ и многое вспомнилъ, и воображадъ, что вспомнилъ всю свою жизнь, что ясно видѣдъ самого себя. Теперь онъ почувствовалъ, что въ немъ есть другая сторона». Ему «захотѣдось той чистой и простой любви, которую знаютъ только дѣти, да развѣ очень ужъ чистыя, нетронутыя натуры изъ взрослыхъ... Господи! хоть бы какого-нибудь настоящаго, неподдѣльнаго чувства, неумирающаго внутри моего я! Вѣдь есть же міръ»!.. Надо «вырвать изъ сердца этого сквернаго божка, уродца съ огромнымъ брюхомъ; это отвратительное Я, которое какъ глистъ сосетъдушу и требуетъ себѣ все новой пищи. Да откуда же я ее возьму? Ты уже все съѣлъ. Всѣ силы, все время были посвящены на служеніе тебѣ. То я кормидъ тебя, то поклонялся тебѣ; хоть ненавидѣдъ тебя, а всетаки поклонялся, принося тебѣ въ жертву все хорошее, что мнѣ было дано». «Онъ почувствовадъ теперь, что не все еще пожрано идодомъ, которому онъ столько лѣтъ поклонялся, что осталась еще любовь и дажесамоотверженіе, что стоитъ жить для того, чтобы излить этотъ остатокъ. Куда, на какое дѣло—онъ не зналъ, да въ ту минуту ему и ненужно было знать, куда снести свою повинную голову. Онъ вспомнилъ горе и страданіе, какое довелось ему видѣть въ жизни, настоящее, житейское горе, передъ которымъ всѣ его мученія въ одиночку ничего не значили, и понялъ, что ему нужно идти туда, въ это горе, взять на свою долючастьего, и только тогда въ душѣ его настанетъмиръ». Но недодогъ быдъ этотъ переворотъ въ Алексѣѣ Петровичѣ: еще одинъ психическій толчокъ и онъ всетакииокончидъсъсобой... Проповѣдь любви къ ближнему и презрѣнія къ узкому эгоизму есть проповѣдь очень старая по времени и хотя не старѣющая по результатамъ, то есть по слабости результатовъ, но всетаки очень элементарная. Не ради нея сдѣлалъя выпискуизъ «Ночи», а ради нѣкотораго оттѣнка ея, несовсѣмъ зауряднаго. Алексѣй Петровичъ сознаетъне только свой грѣхъ, мелочность и дрянность своей жизни, ея грѣховную мерзость. Этого было бы слишкомъ мало, ибо это азбучно. Онъ сознаетъ свое несчастіе', онъ сознаетъ что его «узкій міръ» его измучилъ, что, говоря вульгарнымъ языкомъ, вшюднѣе мучиться общимъ горемъ, чѣмъ «въ одиночку». Это уже нѣсколько оригинальнѣе, чѣмъ простая мораль любви къ ближнему. Ногероямъ г. Гаршина доступна и еще высшая оригинальность. Что это такое значитъ «въ одиночку»? Развѣ у каждаго изъ насънѣтъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4