313 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 314 сомъ смотрятъ на меня, все это легонько щекотитъ мое самолюбіе, на сердцѣ становится легче». Не мѣшаетъ замѣтить, что, отправляясь на войну, г. Верещагинъ не былъ зеленымъ юношей, только что соскочившимъ со школьной скамейки и радующимся мундиру, какъ красивой штукѣ, во-первыхъ, и какъ символу новой, самостоятельной жизни, во-вторыхъ. Нѣтъ, онъ уже служилъ передъ тѣмъ, былъ въ отставкѣ и уже отставнымъ поручикомъ вновь поступилъ на службу. На ту же самую войну отправляется одинъ изъ героевъ г. Гаршина. «Вотъ наконецъ и прощанье. Завтра утромъ, чуть свѣтъ, наша партія отправляется по желѣзной дорогѣ. Мнѣ позволили провести послѣднюю ночь дома и я сижу въ своей компатѣ одинъ въ послѣдній разъ. Въ послѣдній разъ! Знаѳтъ ли кто нибудь, не иснытавшій такого послѣдняго раза, всю горечь ѳтихъ двухъ словъ'? Въ поодѣдній разъ разошлась семья, въ послѣдній разъ я пришелъ въ эту маленькую комнату и сѣлъ къ столу, освѣщенному знакомой низенькой лампой, заваленному книгами и бумагой. Цѣлый мѣсяцъ я не прикасался къ нимъ. Въ послѣдній разъ я беру въ руки и разсматриваю начатую работу. Она оборвалась и лежитъ мертвая, недоношенная, безсмысленная. Вмѣсто того, чтобы кончить ее, ты идешь, съ тысячами тебѣ подобныхъ, на край свѣта, потому что исторіи понадобились твои физическія силы. Объ умственныхъ забудь: онѣ никому не нужны. Что до того, что многіе годы ты воспитывалъ ихъ, готовился куда-то примѣнить ихъ? Огромному, невѣдомому тебѣ организму, котораго ты составляешь ничтожную часть, захотѣлось отрѣзать тебя и бросить. И что можешь сдѣлать противъ такого желанія ты, ... ты, палецъ отъ ноги!?» Разсказъ, изъ котораго я выписываю вти строки, называется «Трусъ», Но это названіе ироническое; человѣкъ, такъ не охотно идущій на войну, оказывается вовсе не трусомъ и умираетъ на полѣ битвы въ числѣ прочихъ храбрецовъ. Разъ человѣкъ волей или неволей попалъ на войну, ему приходится, не только щеголять синимъ бешметомъ и не только умирать. Приходится и другихъ убивать. Случилось это и съ г. Верещагинымъ, и вотъ какъ онъ разсказываетъ о своемъ первомъ убійствѣ: «Увидавъ турка, въ первое мгновеніе я какъ будто оцѣпенѣлъ отъ неожиданности и до того забылся, что какъ сумасшедшій началъ кричать: «здѣсь, здѣсь, вотъ онъ гдѣ!» Въ то же время замахиваюсь на него плетью, вмѣсто шашки. Затѣмъ, когда уже опомнился, вынулъ шашку и нанесъ ударъ по плечу. А такъ какъ рубить человѣка мнѣ пришлось въ первый разъ въ жизни, къ тому же вѣтви дерева не давали размахнуться, то и ударъ мой вышелъ слабый, неумѣлый, и едва-едва прорубімъ на непріятелѣ толстую синюю куртку. Турокъ продолжалъ тяжело дышать и цѣлиться изъ пистолета, который вѣроятно уже былъ разряженъ. Странное чувство испытывалъ я, когда наносилъ ударъ. Совѣсть шептала мпѣ: < брось, оставь, не руби, возьми лучше въ плѣнъ, срамъ рубить лежачаго». Но другое чувство, болѣе черствое, старалось заглушить первое. Пока я рубилъ турка, слышу позади себя крики: «ваше благородіе, пожалуйте впередъ, мы съ нимъ ужъ тутъ раздѣлаемся!». Смотрю, подскакиваютъ донцы. Я предоставилъ имъ распорядиться съ туркомъ, а самъ поскакалъ дальше». Принимзлъ г. Верещагинъ участіе и въ текинской экспедиціи Скобелева, Передъ самымъ штурмомъ Геокъ-Тепэ онъ получилъ временно самостоятельное назначеніѳ —начальника небольшого укрѣпленія, «калы». Вдругь показались текинцы, всего-то впрочемъ пять человѣкъ. Поднялась тревога. Дальше пусть разсказываетъ самъ г. Верещагинъ: «Когда я нрибѣжалъ на свое мѣсто, то уже текинцы скакали въ разныя стороны; тотъ же, что былъ на сѣрой лошади, карьеромъ несся мимо калы, пригнувшись къ сѣдлу. Я высовываюсь изъ за стѣны, цѣлю ему въ спину, стрѣляю,— текинецъ свертывается на бокъ, но затѣмъ по немногу опять взбирается на сѣдло и, испуганно озираясь въ нашу сторону, продолжаётъ скакать въ такомъ положеніи пока не скрылся за дальными деревьями сада. Лицо этого текинца, какъ сейчасъ у меня передъ глазами: бронзоваго цвѣта, съ черной бородой и блестящими черными глазами. Очень хорошо помню, что когда увидѣлъ я приближающихся текинцевъ, въ особенности когда они подъѣхали къ ручью и стали поить лошадей, сердце мое такъ сильно запрыгало, такъ застучало отъ радости, что я невольно схватился за бокъ, боясь, что оно выскочитъ; когда же они у насъ ускакали изъ подъ носу, то мною овладѣла такая тоска, апатія, что я пошелъ въ себѣ въ шалашникъ, устроенный подъ фургономъ, легъ и съ горя заснулъ». Между тѣмъ Скобелевъ возвращался изъ рекогносцировки, на время которой г. Верещагинъ назначенъ былъ защитникомъ укрѣпленьица, и дорогой говорилъ: «Ну, ежели у Верещагина есть убитые или раненые, то его надо немедленно представить къ георгіѳвскому кресту». Когда я услышалъ это, —разсказываетъ г. Верещагинъ, — мнѣ еще болѣе стало досадно за тѣхъ пятерыхъ текинцевъ, которые ускакали у насъ изъ подъ носу»...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4