311 ООЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 312 человѣкъ лежитъ въ полѣ четыре дня, пока его не нашли санитары, и въ которомъ съ раненымъ за всѣ четыре дня буквально ничего не случается; онъ даже никого не видалъ за все это время, кромѣ трупа турка, имъ же убитаго. И не смотря на эту скудость и даже просто отсутствіе фабулы, авторъ сумѣлъ привлечь къ себѣ всѣ симпатіи читателей. Наоборотъ, въ послѣднемъ произведеніи г. Гаршина, въ «Надеждѣ Николаевнѣ>, фабула чрезвычайно сложна: тутъ и неожиданныя встрѣчи, и возрожденіе падшей женщины, и образъ Шарлотты Корде, и два убійства и проч. А между тѣмъ мы съ нѣкоторьшъ, не совсѣмъ пріятнымъ недоумѣніемъ остановились передъ этою повѣстью, не смотря на то, что въ ней есть прекрасно написанныя фигуры второстепенныхъ дѣйствуювдихъ лицъ (художникъ Гельфрейхъ, рисующій только кошекъ, но достигшій въ этомъ родѣ совершенства, капитанъ Грумъ-Скребицкій, выдающій себя за «бойца Мѣхова и Опатова»), Нельзя назвать удачными и другія вторженія г. Гаршина въ область выдумки, не смотря на ихъ оригинальность. Таковы его сказки, кромѣ «Краснаго цвѣтка», о которомъ будетъ рѣчь особо. Однимъ словомъ, уже никакъ нѳ за выдумку полюбился намъ г. Гаршинъ. Не разъуже было отмѣчено вліяніе гр. Л Н. Толстаго на всю нынѣшнюю военную беллетристику. Не избѣгъ, да и не могъ избѣгеуть этого вліянія и г, Гаршинъ. Въ его трехъ-четырехъ военныхъ разсказахъ, можно найти прямыя, непосредственныя отраженія отдѣльныхъ сценъ и фигуръ изъ «Войны и мира» и севастопольскихъ и кавказскихъ разсказовъ. Такова, напримѣръ, въ «Воспоминаніяхъ рядового > сцена прохожденія войскъ передъ государемъ, весьма близкая къ подобной же сценѣ въ «Войнѣ и мирѣ>. Такова также фигура звѣрски- жестокаго офицера Венцеля, неожиданно заливающагося слезами, какъ-будто вовсе къ нему нейдущими; фигура, несомнѣнно навѣянная образомъ наглаго и жестокаго Долохова, тоже совсѣмъ неожиданно плачущаго. Подобный невольныя подражанія неизбѣжны, когда передъ глазами стоитъ такой образецъ, какъ Толстой, и можно навѣрное сказать, что они будутъ встрѣчаться у всякаго правоописателя военнаго быта. Тѣ или другія сцены, тѣ иди другія фигуры Толстаго невольно, такъ сказать, всасываются творческимъ аппаратомъ всякаго, кого коснулся духъ простоты и правдивости, установленный для военной беллетристики камертономъ автора «Войны и мира». Но это нисколько не мѣшаетъ индивидуальности г. Гаршина. Онъ вноситъ нѣчто свое въ свои военные разсказы и это свое намъ, можетъ быть, особенно дорого. Вещи познаются сравненіемъ. Недавно вышла книга А. В. Верещагина <Дома и на войнѣ», большую часть которой занимаютъ военныя воспоминанія. Г. Верещагинъ простъ и правдивъ на рѣдкость. Онъ не пытается скрыть ни одного своего ощущенія, ни одной мысли, ни одного поступка, хотя бы они завѣдомо не заслуживали Монтіоновской преміи за добродѣтель. Случитсяли ему струсить или прихвастнуть, мелькнетъли у него мелочно- честолюбивая мысль о «крестишкѣ иль мѣстечкѣ», случится-ли ему просто на просто взять въ мирномъ турецкоболгарскомъ селеніи лучшихъ лошадей и потомъ которую подарить, которую продать — все это онъ разсказываетъ съ величайшею, почти наивною простотою и правдивостью. Но этимъ не ограничивается цѣнность его военныхъ воспоминаній. Онъ необыкновенный живописецъ и, читая его книгу, поневолѣ часто вспоминаешь его знаменитаго брата. Краски у г. Верещагина чрезвычайно яркія, кисть широкая, смѣлая. Это по истинѣ «;бдеотящій> писатель. И тѣмъ не менѣе, если я сейчасъ сдѣлаю кое-какія параллельный выписки изъ гг. Верещагина и Гаршина, такъ единственно затѣмъ, чтобы лучше оттѣнить, путемъ контраста, то именно, чѣмъ намъ, читателямъ, г. Гаршинъ любъ. Г. Верещагинъ отправляется на войну. Онъ разсказываетъ объ этомъ такъ: «Въ ту минуту я какъ- то не сознавалъ того страшно -тяжелаго чувства, которое причинялъ отцу своимъ отъѣздомъ, хотя желаніе мое участвовать въ военныхъ дѣйствіяхъ было совершенно естественно. Въ то время я и не могъ очень грустить: новый синій бешметъ, черная черкеска съ серебряными гозырями, кинжалъ, шашка, надѣтые на мнѣ и такъ сильно обращавшіе на сабя вниманіе публики, кромѣ того, рисовавшіяся въ воображеніи моемъ военныя отличія, все это сильно развлекало меня и уменьшало горечь разлуки. Прижался я въ уголъ вагона и собралъ всѣ силы, чтобы не расплакаться. Слезъ я стыдился въ эту минуту больше всего. «Какъ!—казакъ, съ виду такой воинственный, въ такой страшной шапкѣ, и вдругъ расплачется? Что подумаютъ обо мнѣ сосѣди? Всѣ они такъ удивленно на меня смотрятъ и съ любопытствомъ разглядываютъ мою форму! > Невольно отвернулся я къ окошку и задумался. Но вотъ первый свистокъ, подъѣзжаемъ къ станціи, выхожу, — и грусть начинаетъпонемногу разсѣиваться. Жандармъ на платформѣ вытягивается передо мной, барыни и барышни съ интере-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4