275 сочинешя н. к. михайловскаго. 276 поэтическими наклонностями и благородствомъ души, а одинъ изъ нихъ, князь Прозоровскій, безъ малаго святой человѣкъ. Были обижены многіе, очень многіе, слишкомъ многіе непреклонною волею Петра и его жестокостью. Эти годятся. И Петръ въ романѣ г. Мордовцева представленъ съ этой стороны вполнѣ. По обратимся къ самымъ важнымъ и іштереснымъ обиженнымъ, къ народу. Очень лестно опереться на эту милліонную сѣрую массу согнутыхъ спинъ, лестно и удобно, потому что дорожка давно проторена. Даже Щербина сумѣлъ сказать: Нѣтъ, не змія всадникъ мѣдный Растоптаіъ, стремясь впередъ; Растоптадъ народъ нашъ бѣдный, Растоптаіъ простой народъ. А еще Щербина говорилъ: <я слишкомъ русскій человѣкъ, чтобъ быть славянофиломъ>. Пастоящіе же славянофилы облюбовали этотъ предмета давно. Пѣтъ надобности трогать все, къ этому дѣлу относящееся. Замѣтимъ только слѣдующее. Славянофилы вѣрили (именно вѣрили), что до Петра розы росли безъ шиповъ, что на Москвѣ безсословная земля и царь сложились въ одно любовью и довѣріемъ скованное цѣлое, что Петръ разорвалъ эту цѣпь любви. Это вѣрованіе, не будучи поддержано наукой, ныпѣ испарилось. По современному патріоту своего отечества всетаки предстоитъ не совсѣмъ благодарная задача, по возможности, затушевать положеніе народа въ московской Руси, чтобы съ тѣмъ большею яркостью выставить его бѣды при Петрѣ. Въ «Идеалистахъ и реалистахъ» всѣ сторонники старой Руси—демократы, въ томъ двусмысленномъ зпаченіи этого слова, о которомъ было говорено выше. Тамъ, въ этомъ отрогѣ старой Руси, розы безъ шиповъ растутъ; тамъ свѣтъ-Варсопофьюшка умиляется передъ свѣтъ-Афросиныошкой и обратно; тамъ Маниловъ себѣ гнѣздо свилъ; тамъ «добрые господа» живутъ. Добрые! Небодливая корова тоже добрая. А еслибы мечты свѣтъАфросиньюшки исполнились, такъ она бы, можетъ быть, и бодливая была. Потому что вѣдь, надо правду сказать, бодливые быки и коровы не составляли большой рѣдкости въ старой Руси. Есть, правда, хорошее средство скрасить ихъ жесткіе образы —это пустить ихъ гулять по травушкѣ-муравушкѣ, по цвѣточкамъ и кринамъ сельнымъ, по дубровушкамъ и разнымъ другимъ уменьшительнымъ и ласкательнымъ именамъ существительнымъ. Но какъ бы усердно ни выгонялся старо-русскій скотъ на поэтическое пастбище, это только полъ-дѣла. Надо вѣдь на обиженный народъ опереться, а обида народная состояла не только въ насильствепномъ навязываніи ему европейскаго обличья. Велика была и эта обида, но она питалась другими обидами — наборами и рекрутчиной на завоеваніе <новыхъ земель». А какъ же,, спрашивается, опереться на эту сторону народнаго протеста, когда походъ въ Индію и война съ Австріей еще не объявлены, а рабочій день въ Сольвычегодскѣ уже равняется безконечно-малой величинѣ? и когда г. Полетика платитъ гривенникъ за то, что г. Суворинъ оплатилъ бы въ своемъ великодушіи цѣлымъ пятіалтынпымъ, а, можетъ быть, даже двугривеннымъ? Ясно, что умственная размѣнпая монета сегодняшняго дня должна себѣ выбрать такую позицію, съ которой не было бы видно ни государственной дѣятельности Петра, ни народнаго протеста противъ этой дѣятельности. Такъ оно и есть въ романѣ г. Мордовцева. Не говоря о прочемъ, въ романѣ нѣтъ ни одного здравомыслящаго протестанта: все юродивые, блаженные, полоумные. Великіе это все можетъ быть люди, какъ ихъ рекомендуетъ г. Мордовцевъ, но на нихъ Русь не клиномъ сошлась. Сомнѣніе въ полнотѣ и правдивости картины, нарисованной г. Мордовцевымъ, позволительно, п не только позволительно, а заключаетъ въ себѣ несравненно большее уважѳніе къ народу, чѣмъ увеселительныя прогулки по именамъ существительнымъ, уменыпительнымъ и ласкательнымъ. Если, такимъ образомъ, въ «Идеалистахъ и реалистахъ» многія стороны петровскаго времени совсѣмъ отсутствуютъ, другія искажены, третьи урѣзаны, иныя преувеличены, то что же остается въ <историческомъ романѣ»? Остается историческая канва и романическая исторія. Романическая исторія о томъ, какъ одинъ гигаптъ, Петръ, тянулъ колесницу русской исторіи изъ любви къ Аннѣ Монсъ въ одну сторону, а другой гиганта, Левинъ, пытался тянуть ее изъ любви къ Оксанѣ Хмарѣ и рыженькой Евдокѣюшкѣ—въ другую. Отсюда событія чрезвычайной важности. «Три мушкатѳра» тоже историческій романъ. Онъ, впрочемъ, имѣетъ то немаловажное преимущество^ что не называетъ подлецовъ реалистами и юродивыхъ идеалистами. Я склоненъ, однако, пріискать для этихъ нелѣпыхъ переименованій нѣкоторое «реальное» основаніе. Современному русскому писателю отведенъ столь малый районъ идей и фактовъ, что его попеволѣ тянетъ къ подобнымъ нововведеніямъ. Кругъ, имѣющій полторы сажени въ діаметрѣ, весь изрыта; за кругъ выйдти нельзя; остается переставлять мебель съ мѣста на мѣсто внутри круга. И до чего мы наконецъ въ этомъ направленіи дойдемъ, я не знаю... Знаю только, что тяжело жить тамъ, гдѣ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4