269 РОМАНИЧЕСКАЯ ИСІОРІЯ. 270 нѣчто въ родѣ единоборства между ними— крайне неудачна. Какъ бы ни былъ <однобокъ» Петръ, и какъ бы однобоко ни изображав его романисте, онъ всетаки не Левинъ, не полоумный чедовѣкъ, пришедшій къ ученію объ антихристѣ изъ за того, что его любовь разбита, и что въ монастыряхъ мясное ѣдятъ. Левина судить трудно, потому что онъ, какъ завѣдомо психически больной, находится въ состояніи невмѣняемости. Но, какъ олицетворепіе идеализма прошлаго столѣтія, онъ никуда не годится. Онъ для этого слишкомъ мелочная личность, слишкомъ безсозпательны и стихійны тѣ «дирическіе» порывы, которыми оиъ только и живетъ. Высовывать такія фигуры изъ толпы нѣтъ никакого основанія, потому что онѣ, какъ личности, ничѣмъ не выдѣляются. Другое дѣло, еслибы романисту удалось какЪнибудь противопоставить Петру сѣрую массу народа. Тогда безсознательность и стихійность были бы умѣстны и могли бы потягаться съ царемъ-великаномъ. Личность сильна и интересна только своею сознательностью, массовыя жѳ движенія могутъ представлять глубокій интересъ и при полной безсознательности. Г. Мордовцевъ, повидимому, и не подозрѣваетъ, какимъ великовозрастнымъ мальчишкой является его возлюбленный герой, котораго онъ, ничтоже сумняшеся, ставитъ рядомъ съ Марко-Кралевичемъ и Александромъ Македонскимъ; какимъ мальчишкой является этотъ великій идеалистъ, слушая поученіе Стефана Яворскаго: <Молись за царя. И я когда - то думалъ, что не сумѣю молиться за него, а теперь молюсь. Не меня обидѣлъ онъ, не невѣсту отнялъ онъ у меня, а обидѣлъ церковь Божію, обидѣлъ народъ свой многотерпѣливый, обидѣлъ кровно, надругался надъ нимъ, тростію своею по главѣ билъ онъ народъ свой, по ланитамъ билъ онъ его дланію своею, оплеваніемъ оплевалъ образъ его смиренный. И я всетаки молюсь за него —не вѣдаетъ бо, что творитъ... Подъ самое сердце ударилъ онъ родину мою, матерь мою, вдовицу убогую —Малороссію, и кровію подтекло великое сердце матери моея... Не встать ей съ орда болѣзни... Душу мою отнялъ. .. На колѣняхъ я стоялъ передъ ними, я, старецъ ветхій деньми и святитель, и молилъ отпустить меня на покой. Нѣтъ, не отпустилъ. Онъ повелѣлъ мпѣ блюсти патріаршій престолъ... Разумѣешь ли, сынъ мой, всю глубину позора моего? (Левинъ отвѣчаетъ, что не разумѣеті, дай гдѣ же ему!). Я—блюститель престола патріарховъ всероссійскихъ. Я—песъ, прикованный къ подножію патріаршаго престола. Я повиненъ лаять на всякаго, кто бы дерзнулъ помыслить о семъ престолѣ, возсѣсть на оный. Я—песъ, лежащій па сѣнѣ... И я молюсь за него. Онъ великій государь. Славы и величія хочетъ онъ царству своему и народу своему. Свѣтомъ просвѣщенія озаряетъ онъ землю свою. Аки волъ гнетъ онъ выю свою царскую надъ черной работою. Но онъ—человѣкъ, плоть отъ плоти народа своего и кость отъ костей его. Какъ человѣкъ, онъ ошибается, слѣпотствуетъ». Замѣчательно, что это наиболѣе ясно выраженный и наиболѣе глубокій протестъ противъ Петра во всемъ романѣ. А между тѣмъ, и Стефанъ Яворскій отдѣлывается крайне неопредѣленными мотивами. Его можно бы было спросить: одинъ ли Петръ билъ тростію и десницею и оплевывалъ смиренный образъ народа, или въ этомъ грѣшны и Кропотовы, Суромиловы, князья Нрозоровскіе и проч.? народъ ли онъ только билъ или и Алексѣевъ, и Кропотовыхъ, которымъ до народа и до которыхъ народу не было никакого дѣла? Левинъ этого не разбираетъ и даже «не разумѣетъ». На то онъ и Левинъ. Но именно по этому онъ не можетъ занимать центральное положеніе въ историческонъ романѣ. А между тѣмъ г. Мордовцевъ, изъ почтенія къ нему, равно унижаетъ какъ Петра, такъ и народъ. Петра—рисуя его въ видѣ «капризнаго затѣйщика» и только въ этомъ видѣ; народъ —дѣлая его представителемъ полоумнаго изувѣра, презираю щаго «плоть и похоть хамову». Если народъ долженъ выслать своего представителя въ историческій романъ, такъ пусть же это будетъ дѣйствительно его представитель, человѣкъ, сознающій причины горя народнаго. А нѣтъ такого человѣка, такъ народъ долженъ явиться самъ. А то, посмотрите, что выходить. Освѣщеніе, брошенное авторомъ на Левина, естественно отражается и на пародѣ, и мы видимъ только людей, повторяющихъ нелѣпыя росказни о жидовскомъ царѣ, о клеймахъ антихриста и т. п. Спору нѣтъ, все это было, но въ дѣйствительности все это не было такъ нелѣпо, потому что имѣло соотвѣтственную реальную подкладку, а въ романѣ она еле-еле видна изъ подъ поэтической ткани разбитой любви гренадерскаго капитана. Самъ по себѣ, оторванный отъ той исторической почвы, па которой онъ выросъ или вѣрнѣе, къ которой присосался, какой нибудь стихъ объ «аллилуевой женѣ» есть колоссальная глупость, оскорбительная для человѣческаго достоинства. Но онъ получаетъ глубокій смыслъ и великій интересъ, если имѣть въ виду его широкій, вѣками складывавшійся фундаментъ. Для самаго народа всѣ его бѣды могли концентрироваться въ личности Петра, но историкъ, хотя бы и романистъ, долженъ показать, что ихъ источникъ гораздо древнѣе и много-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4