263 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОБСЕАГО. 264 онъ гордо объясняешь; «родила меня дворянка, и отѳцъ мой роду дворянскаго, и я самъ отъ сѣмени дворянскаго —не отъ плоти и похоти хамской». Онъ прибавляетъ, что и бывшая нѳвѣста его Оксана —«изъ хорошаго малороссійскаго роду». Онъ радуется, впрочемъ, что родъ его, хотя и не хамскій, но и не изъ самыхъ знатныхъ: «не посыдалъ меня царь за море учиться —Богъ помидовалъ, —не изъ такого я знатнагорода былъ, чтобы онѣмечжться». —Все это и Кропотову и Суромилову впору. Занятый поэтическими эпизодами, дважды оскорбленной и разбитой любви Левина, авторъ весьма неонредѣленно рисуетъ своего героя со стороны его «демократизма», о которомъ, какъ и о многомъ другомъ, только словами говоритъ. На сколько можно судить по скуднымъ въ этомъ отношеніи даннымъ романа, это тотъ самый патриархальный демократизмъ, который ни мало не мѣшаетъ демократкѣ Афросиньюпікѣ видѣть себя на Красной Площади, окруженною <богатымъ и бѣднымъ, попами и боярами, посадскими людьми и гостями>; тотъ самый демократизмъ, который не мѣшаетъ демократу и, повидимому, прямому представителю демоса, страннику Варсонофію съ умиленіемъ разсказывать: «Когда-де, говорить, ей сказали, что ее отдадутъ замужъ за иростонароднаго человѣка, она, матушка, молвила: послѣ-де царевича никто при моемъ боку лежать не будетъ». Левинъ, что называется, «добрый баринъз-, человѣкъ хорошо обращающійся съ своими крестьянами и вообще съ простымъ, «подлымъ» людомъ, и за . то имъ любимый, но никогда не забывающій, что онъ баринъ, а людъ этотъ — «подлый >. Такого рода патріархальныя отношенія существовали не то что въ допетровскую старину, а и на нашей памяти, существуютъ кое-гдѣ и до сихъ поръ, и мы ихъ очень хорошо знаемъ. Слова нѣтъ, они очень удобны, имѣютъ даже своего рода идилическую прелесть, но не имѣютъ рѣшительно ничего общаго съ демократизмомъ. По своей полной безсознательности, они, впрочемъ, не могутъ имѣть ничего общаго и ни съ какимъ другимъ «измомъ», ни съ какою опредѣленною системою взглядовъ. Какъ все безсознательное, они могутъ при случаѣ сыграть важную положительную, хотя и служебную роль, но могутъ также наплодить бездну недоразумѣній. Демократизмъ царевича Алексѣя, Ефросиньи, Левина и, вѣроятно, Кронотова, Суромилова —есть чистое недоразумѣніе, основанное на томъ, что у нихъ есть нѣкоторыя общія съ народомъ вѣрованія, нѣкоторые общіе національные и религіозные элементы, оскорбленные петровскимъ «онѣмечиваніемъ». Въ виду этого одинаково имъ враждебнаго начала, народъ и подобные «идеалисты» могли временно прижиматься другъ къ другу и въ особенности такое сближеніе должно было имѣть мѣсто на почвѣ патріархальныхъ отношеній, то есть тамъ, гдѣ «подлый» людъ имѣлъ дѣло съ «добрыми господами». Но каково было бы положеніе подлаго люда, еслибы царевичу Алексѣю какая-нибудь сила обезпечила «жизнь ж сукцессію», это еще неизвѣстно. Ибо въ до-петровской Руси, на которую вздыхаючи смотрятъ «идеалисты» г. Мордовцева, не все было тишь, гладь и божья благодать, и довольно даже мудрено отыскать въ ней «того ангела свѣтлаго, нашу нужду народную крыломъ своимъ осѣняющаго, утѣшеньицемъ по землѣ русской тихо летающаго, въ бѣленькую рубашечку русскаго мужичка одѣвающаго». Нѣтъ, въ исторіи записано совсѣмъ не то. Но дѣло именно въ томъ, что исторія особь статья, а романъ г. Мордовцева особь- статья, хотя онъ и называется историческимъ романомъ. Замѣчательно отношеніе нашего автора къ мотив амъ дѣйствія и къ идеаламъ своихъ героевъ. Мы видѣли, что весь романъ построенъ на любовныхъ отношеніяхъ Левина. Эти отношенія расписываются такими поэтическими красками, что едва ли не ради нихъ Левинъ и въ идеалисты попалъ. О Петрѣ же въ одномъ мѣстѣ сухо и даже съ нѣкоторымъ презрѣніемъ говорится: «изъ любви къ Аннѣ Монсъ Петръ особенно усердно поворачивалъ старую Русь лицомъ къ западу и поворачивалъ такъ круто, что она доселѣ остается немножко кривошейкой» (129). Что любовь къ Аннѣ Монсъ играла свою роль въ дѣятельности Петра, это дѣло возможное. Но что Петръ именно изъ этой любви особенно усердно поворачивалъ старую Русь лицомъ къ западу, это новѣйшее историческое открытіе и притомъ мало правдоподобное. Во всякомъ случаѣ, были же у Петра и какіе-нибудь другіе мотивы. Были, надо думать, и идеалы какіенибудь, не столь грандіозные, конечно, какъ у Левина и другихъ идеалистовъ, но коекакіе идеалишки всетаки были. Историки говорятъ, напримѣръ, что Петръ очень уважалъ просвѣщеніе. Можетъ быть, ж тутъ Анна Монсъ какъ-нибудь замѣшадась, но въ концѣ-концовъ идеалъ просвѣщеннаго человѣка, просвѣщеннаго народа могъ получить совершенно самостоятельное значеніѳ. Но изъ романа г. Мордовцева ничего подобнаго усмотрѣть нельзя: Петръ —«реалиста», а у реалистовъ мѣсто идеаловъ занимаютъ какіято « осязательныя реальности», изъ-за которыхъ только подлости совершаются. Вотъ Левинъ, тотъ другое дѣло, тотъ — идеалистъ. Какіе же у него идеалы? Да никашхъ. Это самъ авторъ говоритъ. Онъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4