261 РОМАНИЧЕСКАЯ ИСТОРІЯ. 262 богатстнѣ, о блескѣ, о карьерѣ такими же травушками и дубравушками, какъ мечты Адекоѣя и Ефросиньи? Почему изъ этого звѣря лютаго не сдѣлать ангела свѣтлаго? Допустимъ, что это можно сдѣлать только на перекоръ и въ ущербъ исторической нравдѣ. Но дѣло въ томъ, что даже изъ подъ той отдѣлки «золотыми окладами и узорочью всякою», которою украшаетъ г. Мордовцевъ царевича Алексѣя и Ефросинью, ихъ личности выглядываютъ всетаки не «идеалистами» въ томъ не совсѣмъ опредѣленномъ смыслѣ этого слова, какой нридаетъ ему самъ г. Мордовцевъ. Но крѣпчайшій оплотъ нашего автора и наилучшій экземпляръ идеалистовъ нрошдаго столѣтія составляетъ герой романа —-Левинъ. Это человѣкъ столь великій, что г. Мордов - цевъ, разсказывая, на какихъ лошадяхъ онъ ѣхадъ, будучи арестованъ, замѣчаетъ; «У Марка-королевича, югославянскаго героя, былъ «кудрявый» конь, «шарацъ», съ барашковой шерстью; у Александра Македонскаго былъ буцефалъ-конь; у Левина — каурый и гнѣдо-пѣгій» (324). Простому смертному, прочитавшему это, вѣроятно, очень важное и глубокомысленное замѣчаніе, остается только спросить; ну такъ что-жъ? Но Левинъ во всякомъ случаѣ, повидимому, не заурядный человѣкъ. Онъ дѣйствительно не дѣлаетъ на всемъ протяженіи романа ни одного шага для своей карьеры, для наживы, для власти, для блеска. Онъ дѣйствительно умѣетъ страдать за то, что считаетъ правымъ дѣломъ, и умираетъ безстрашно. Впрочемъ, не совсѣмъ безстрашно. Левинъ не безъ слабостей, какъ и всякій смертный. Такова ужъ людская доля, и быть въ этомъ отношеніи слишкомъ строгимъ никому не нодобаетъ. Но есть у Левина одна особенная слабость, которая весь его «идеализмъ» освѣщаетъ оообеннымъ и нѣсколько двусмысленнымъ свѣтомъ. Онъ очень на счетъ любви слабъ. Это само по себѣ еще не бѣда, тѣмъ болѣе, что любовь его и къ Оксанѣ Хмарѣ, и къ рыженькой Евдокѣюшкѣ такая чистая, такая высокая. Но для идеалиста чистѣйшей воды, мотивы его борьбы съ «реаіизмомъ> немножко низменны. Правда, въ романѣ говорится, что Левинъ былъ, «какъ губка, наноенъ» разсказами крестьянъ о томъ, какія бѣды терпятъ они отъ затѣй Петра. Но это опять-таки только говорится, словами говорится. На дѣлѣ романъ ничѣмъ этого не обнаруживаетъ, и мотивы протеста Левина коренятся въ томъ, что царь разбилъ его собственное счастіе, отнялъ у него сначала одну, а потомъ и другую невѣсту. Около этого психическаго ядра осѣдаютъ и кристализуются въ ту же форму протеста и другія чувства и побужденія, но главное дѣло всетаки въ немъ. Это первый и основной толчекъ къ борьбѣ «къ подвигу >. Подъ вліяніемъ его Левинъ идетъ все дальше и дальше, наконецъ, радостно принимаетъ страданіе и радостно же готовъ встрѣтить смерть. Но онъ встрѣчаетъ ее нерадостно. Онъ узнаетъ въ толпѣ, собравшейся посмотрѣть на его казнь, Оксану. «Ксенія! Ксенія!» кричитъ онъ, протягивая руки съ высоты костра и намѣреваясь ринуться оттуда. Но палачи схватываютъ его и бросаютъ на помостъ эшафота... «Оксана! Боже! я жить хочу...» Онъ жить хочетъ, онъ хочетъ вернуть, вычеркнуть изъ своего прошлаго весь путь, который привелъ его къ эшафоту, чтобы вновь испробовать личнаго счастія съ любимой дѣвушкой. Кто первый посмѣетъ бросить въ него камнемъ? Кто посмѣетъ попрекнуть несчастнаго и мужественнаго человѣка этой предсмертной слабостію? Но во всякомъ случаѣ, «гражданскіе мотивы», какъ говорилось у насъ въ старину, играютъ тутъ роль послѣдней спицы въ колеснйцѣ или, по крайней мѣрѣ, они составляютъ уже вторичное и второстепенное наслоеніе въ душѣ Левина. Не вздумай Петръ выдать Оксану за Орлова, гренадерскій капитанъ остался бы гренадерскимъ капитаномъ, и его протеста получилъ бы, можетъ быть, то же направлѳніе и ту же форму, какъ у его товарищей Кропотова и Суромилова. «Эхъ, ты, охота, охотушка, охота дворянская! вздыхаетъ Кронотовъ:—извели тебя люди службой царскою... Заростаютъ въ полѣ тропочки, по которомъ мы рыскивали, сиротѣютъ наши собаченки голосистыя, овдовѣла мать сыра-земля безъ охотниковъ... Какая наша жизнь? холопская! не смѣй и потѣшитъся по своему, по-русски, а изволь нѣмецкую канитель тянуть —дьяволы! > —«Да, подтверждаетъ Суромиловъ: —при царѣ Алексѣѣ Михайлович1!, сказываютъ, не то было. Онъ самъ любилъ охотой тѣшиться, а особливо соколиною. Мнѣ дѣдъ разсказывалъ. Тогда дворянамъ хорошо было жить; хочешь — служи, не хочешь —дома охотой забавляйся. Хорошо было, тихо» (212). Не знаю, къ которому лагерю, къ идеалистамъ или къ реалистамъ, должны быть причислены Кропотовъ и Суромиловъ (а вѣдь имя имъ было легіонъ), вѣроятно, къ идеалистамъ, потому что они вѣдь тоже противники петровской реформы. Но несомнѣнно, что въ Левинѣ есть нѣчто съ ними общее. Правда, неизвѣстно, вздыхалъ ли онъ по «собаченькамъ голосистымъ>. Но не смотря на весь свой демократизмъ, о которомъ мы, впрочемъ, только изъ рекомендаціи г. Мордовцева узнаемъ, онъ очень хорошо помнилъ свое дворянство. Явившись къ Стефану Яворскому,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4