259 СОтаНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 260 въ этомъ не можетъ быть никакого соынѣнія. Замѣчатедьно, однако, что если мы, не довольствуясь словесной характеристикой «идеалистовъ», которую даетъ нашъ авторъ, обратимся къ самимъ идеалистамъ, къ ихъ Ыіз еі; ^езіез, какъ они изображены въ романѣ, то насъ неоднократно постигнетъ разочарованіе. Напримѣръ, несчастнаго царевича Алексѣя Петровича и его возлюбленную Ефросинью г. Мордовцевъ рѣшительно причисляетъ къ < идеалистамъ». Онъ говоритъ о «мягкой поэтической душѣ» царевича, о его «демократическихъ тенденціяхъ>, о томъ, что онъ готовъ былъ отказаться «отъ могущественнаго трона всероссійскаго>. Онъ говоритъ, что въ душѣ царевича господствовалъ тотъ самый идеадизмъ, который давалъ людямъ силу безстрашно умирать на кострахъ, на плахѣ, на кольяхъ. Но все это только въ словесной рекомендаціи автора. Образъ царевича говоритъ совсѣмъ другое. Вотъ онъ, этотъ идеалистъ, въ Вѣнѣ, въ кабинетѣ императорскаго вице-канцлера Шенборна. Онъ дрожитъ отъ страха, «съ ужасомъ озирается по сторонамъ». Ему чудится «голосъ ужаснаго Ушакова.,, застѣнокъ —пытка—дыба... фигура отца —исполинская... лицо, это страшное родительское лицо — оно искажено яростью... глаза безпощадны... вотъ протягивается исполинская рука отца —со всѣхъ сторонъ руки—изъ Пирмонта, изъ Петербурга». Таково психическое состояніе царевича въ Вѣнѣ, гдѣ онъ, по крайней мѣрѣ, временно, въ совершенной безопасности, какъ его и вице-канцлеръ Шенборнъ успокаиваетъ. Психическое состояніе очень понятное, объяснимое, извинительное, которое, однако, довольно трудно установить на одну линію съ безстрашною смертью на кострахъ и плахахъ. Конечно, это дѣло темперамента и нервовъ. Идеалистъ царевичъ могъ оставаться идеалистомъ и при ничтожныхъ силахъ духа. Но чего же хочетъ этотъ трусливый идеалистъ? зачѣмъ онъ пріѣхалъ въ Вѣну и чего проситъ? Вотъ чего; «Я пришелъ просить цезаря, моего свояка, о протекціи. Пусть цезарь спаоетъ мнѣ жизнь. Меня хотятъ погубить, хотятъ и у меня, и у моихъ бѣдныхъ дѣтей отнять корону... Отецъ говоритъ, что я не гожусь ни къ войнѣ, ни къ правленію. Нѣтъ, нѣтъ! у меня ума довольно, чтобы управлять. Одинъ Богъ—владыка всего, и онъ раздаетъ наслѣдства, а меня хотятъ постричь и засадить въ монастырь, чтобы лишить жизни и сукцессіи* (103). И ни объ чемъ больше идеалистъ царевичъ не говоритъ: наслѣдство, сукцессія, хотятъ отнять корону, у меня ума довольно, чтобы управлять. Спрашивается, почему же несчастный царевичъ Алексѣй —идеалистъ, когда у него нѣтъ ни мужества идеалистовъ, ни ихъ презрѣнія къ карьерѣ, власти и блеску? Что касается царевичева «друга сердешнова Афросиныошки>. то она является въ романѣ больше со стороны своей безпредѣльной любви къ царевичу. Да еще любитъ она слушать разсказы странниковъ о «гробахъ угодниковъ божіихъ>, о прелестяхъ скитанія по бѣлу свѣту, по «травушкѣ-муравушкѣ», среди «криновъ сельныхъ» и т. п. По временамъ, однако, эти ея склонности осложняются помыслами иного сорта. «Лежитъ она, разсказываетъ своимъ вычурнымъ языкомъ нашъ романиста: — лежитъ она, разметавшись среди бѣлыхъ, какъ снѣгъ, подушекъ, и сама она такая бѣлая, нѣжная. И видится ей чудный сонъ. Видится ей, что летитъ она надъ землей, подъ теплымъ, ласковышъ солнцемъ, и такъ легко детится, такъ легко ея тѣдо. И видится, и слышится ей то, что она недавно съ такимъ умиленіемъ слышала отъ странничка божія, отъ Никитушки Паломника, и птички-то божьи въ зеденыхъ дубровушкахъ и по рощицамъ поютъ, и цвѣточки-то въ поляхъ, крины сельные, цвѣтутъ... (и т. д., и т. д. разныя чувствитедьныя разности)... И пролетаетъ она надъ Москвой бѣлокаменной, надъ церквами златоверхими... (и т. д., и т. д., разныя торжественный разности)... И вѣютъ по аеру тысячи хоругвей, тысячи крестовъ и иконъ, бдестятъ и горятъ аки жаръ золотыми окладами, да узорочью всякою. И видитъ она на Красной площади сонмъ святителей, владыка патріархъ и митрополиты, архіепископы, епископы, іереи и весь освященный соборъ, златыми ризами бдистающъ. И посреди сонма святителей на царскомъ возвышеніи, въ царскихъ ризахъ и въ царскомъ вѣнцѣ стоитъ ея другъ сердечный Алешенька царевичъ младъ, а около него стоитъ млада Афросиныошка... И отъ умиленія заплакала она сладкими, сладкими слезами, а заплакамши млада —проснудася» (НО). Очень все это трогательно. Млада Афросиньюшка «съ умиленіемъ> пролетаетъ надъ травушкой-муравушкой, дубравушкой, рощицами и цвѣточками и <съ умиленіемъ» же видитъ себя въ царскомъ вѣнцѣ. Очень, очень трогательно. Но вѣдь млада Афросиныошка надъ травушкой-муравушкой только продетѣда, а на Красной площади съ «аера*- на землю спустилась. Пожалуй, что вѣдь это мечты о карьерѣ, власти и блескѣ, мечты только черствымъ реалистамъ приличествующія. Пожалуй, что, отпустивъ достаточное количество травушки-муравушки, рощицъ и цвѣточковъ, можно и царскаго деньщика Орлова въ идеалисты превратить. Почему, въ самомъ дѣлѣ, не окружить мечты Орлова о
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4