249 ПАЛКА О ДВУХЪ ЕОНЦАХЪ. 250 шевіями галицкихъ иартій, мы беремъ на себя, всѳтаки, смѣлость сказать, что это — пустяки. (Но дѣло не въ этомъ, а въ «славянскомъ кругозорѣ> [Захеръ-Мазоха. Славянскій кругозоръ, имѣющій въ діаметрѣ нѣмца Шопенгауера, это —нѣчто очень странное. Да и какой же національности можетъ бытъ поставленъ въ счетъ кругозоръ, возникающій, при извѣстныхъ условіяхъ, во всѣ времена и во всякой странѣ? Индусы и евреи, малороссы и греки, великороссы и нѣмцы, римляне и болгаре—всѣ попробовали этого меда и именно въ тѣхъ двухъ направленіяхъ, которыя мы пытались обозначить. Вся разница въ томъ, что въ какойто странѣ и въ какое-то время одно изъ втихъ направленій выразилось ярче, чѣмъ другое, а въ другой странѣ и въ другое время —наоборотъ. Если писатель избираетъ театромъ дѣйствія для своихъ произведеній свою родину, то изъ этого еще вовсе не слѣдуетъ, что онъ—національный писатель, тѣмъ паче когда онъ, какъ Захеръ-Мазохъ, пишетъ на чужомъ языкѣ. Вотъ еслибы онъ уловилъ ту мѣстиую пропорцію голодныхъ и объѣвшихся пессимистовъ, какая имѣется на его родинѣ, еслибы онъ прослѣдилъ эту пропорцію до самыхъ ея корней въ мѣстной жизни —тогда былъ бы другой разговоръ. Тогда онъ былъ бы писатель національный по колориту и, въ то-же время, общечеловѣческій, какъ пѣвецъ объѣвшихся или голодныхъ, смотря по тому, чье горе и чье отношепіе къ жизни ближе принялъ бы къ сердцу. Теперь же, въ виду произведеній Захеръ-Мазоха, даже и не приходится говорить о національномъ и общечеловѣческомъ элементахъ въ поэзіи: нѣтъ поводовъ для такого разговора. Онъ—просто неразборчивый и мало талантливый художественный комментаторъ Шопенгауера. Для пессимистской теоріи онъ сдѣлалъ, какъ мы видѣли, очень немного, для своей родины — еще меньше, потому что, если, напримѣръ, олухи, въ родѣ графа Гендрика Тарновскаго, или изящиыя дамы, въ родѣ Марцеллы, вообще возможны, то они одинаково могутъ рождаться и въ Галнціи, и въ Китаѣ. Для своей второй родины, Германіи, онъ сдѣлалъ больше. Это не значить, однако, чтобы онъ сдѣлалъ много. «Идеалы нашего времени> посвящены Германіи, —новой, побѣдоносной Германіи. Для послѣдовательнаго пессимиста трудно найти болѣе благодарную тему. Это водвореніе грубаго милитаризма и самохвальства, эта пятимилліардная контрибуція, сыгравшая чуть не роль троянскаго деревяннаго коня; эта страшная горячка спекуляціи, породившая въ два года чуть не тысячу акціонерныхъ компаній, наполовину дутыхъ; эти банкротства, крахи и биржевые скандалы —какая тема выгоднѣе для романиста-пессимиста? Осмѣявъ старую Германію, русокудрую дѣву, съ голубыми очами, воздѣтыми горе, съ вѣнкомъ, изъ незабудокъ на головѣ, съ кружкой пива въ одной и Вертеромъ въ другой рукѣ; разбивъ старыя иллюзіи сантиментальной любви, самодовлѣющей учености, мѣщанскаго счастія и проч., романистъ-пессимистъ могъ бы перейти къ новымъ иллюзіямъ власти, богатства, славы. Но ЗахеръМазохъ оказался художникомъ, недоросшимъ до своей темы, и довольно дешевымъ моралистомъ. И самъ онъ, и его излюбленные, благороднѣйшіе до глупости герои громятъ иногда «наше время» за такіе пустяки, о которыхъ, во-первыхъ, и говорить не стоитъ и которые, во-вторыхъ, вовсе не составляютъ исключительнаго достоянія нашего времени. Мужчина надѣваетъ дѣвушкѣ коньки. Авторъ морализируетъ по этому случаю такъ: «Лпцемѣріе, столь же слѣпое, какъ и самъ богъ Амуръ, такъ вкралось въ нашу общественную жизнь и изгнало изъ пея столько невинныхъ удовольствій, что теперь люди принуждены закрывать глаза на гораздо худшія вещи. Что можетъ, напримѣръ, болѣе возбудить фантазію, пробудить чувственность и прогнѣвить моралиста, какъ не близость красивой дамы, которая ставитъ ножку на колѣни къ лежащему (?) возлѣ нея мужчинѣ?» Нѣкто Пдантъ, оказывающійся впослѣдствіи отъявленнымъ мерзавцемъ (около этого мерзавца группируются, впрочемъ, лучшія и, дѣйствительно , хорошія мѣста романа), занялъ у своего благороднѣйшаго пріятеля Андора фракъ, чтобы сходить на экзаменъ, да и заложилъ его. Событіе довольно обыкновенное въ студенческомъ быту и нашего, и стараго времени. Но авторъ освѣщаетъ его сдѣдующимъ полупатетическимъ, полусаркастическимъ замѣчаніемъ: «Такова была его благодарность за всѣ благодѣянія, которыми до сихъ поръ осыпало его старомодное семейство, а такъ какъ оно по-прежнему продолжало принимать его иривѣтливо, то не имѣлъ ли онъ права осмѣивать всѣхъ его членовъ?» Такая стрѣльба изъ пушекъ по воробьямъ раздается чуть не на каждой страницѣ, что утомляетъ читателя и сглаживаетъ впечатлѣніе болѣе сильныхъ мѣстъ романа. Они есть. Захеръ Мазохъ не церемонится со своей побѣдоносной второй родиной, и намъ, готовящимся нынѣ побѣдить Турцію, не мѣшаетъ познакомиться съ «Идеалами нашего времени>. Тѣмъ болѣе, что Захеръ-Мазохъ дѣлаетъ намъ въ одномъ мѣстѣ любезность, утверждая, что насъ —въ противоположность нѣмцамъ —военные успѣхи не склоняютъ къ заносчивости, къ презиранію другихъ націй, вообще не портятъ...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4