246 ПАЛКА О ДВУХЪ КОНЦАХЪ, 246 перь онъ своимъ видомъ похожъ на тигра, но за то совершенно присмнрѣлъ». Престунленіе же Вальтера состояло въ томъ, что онъ накормидъ своего ястреба воробьями, находившимися подъ покровитедьствомъ барыни. Можетъ быть, сдѣдуетъ видѣть нѣчто національно галицко-русское или государственно-австрійское въ обычаѣ галицкихъ изящныхъ дамъ (читающихъ, между прочимъ, <Фауста» и «Дворянское гнѣздо») —собственноручно расправляться «кнутиками» (маленькіе они такіе, дамскіе). Но что касается казачка и Вальтера, такъ они могли сыграть свою роль во всякой даже совершенно чужестранной идилліи, въ свое время, разумѣется. Теперь можетъ быть, и галицкорусскія изящныя дамы не дерутся. Итакъ, и галицкіе «странники», и Балабанъ, и Коланко, едва ли рѣзко отличаются отъ голодныхъ нессимистовъ всѣхъ вѣковъ и страиъ. А между тѣмъ Захеръ-Мазохъ влагаетъ имъ въ уста совершенно несоотвѣтственныя рѣчи. Извольте, напримѣръ, понять, что нижеслѣдующая рѣчь ведетъ не Ъеі-езргіі; какой-нибудь, а галицкій мужикъ: Видите ли, баринъ, я такъ думаю про себя; ты, братъ, довольно поскучалъ въ свою стоіѣтнюю жизнь, но будетъ же этому конецъ, а тутъ вдругъ о вѣчной жизни вспомнишь. Поюжимъ, господа, что оно все такъ и есть, какъ говорится о будущемъ блаженствѣ. Хорошо. Сперва могло бы показаться, что и тамъ не скучно, что п тамъ нѣтъ недостатка въ забавныхъ разговорахъ. Вотъ напримѣръ, св. Севастьянъ разскажетъ мнѣ, какъ турки пускали въ него свои стрѣіы, какъ пригвоздили его, подобно совѣ, и какъ онъ всетаки пошелъ навстрѣчу къ государю-язычнику и сказалъ ему: <въ тебѣ собачья кровь»! Разскажетъ онъ, какъ послѣ того его окончательно убили. Затѣмъ епнскопъ Поликарпъ повѣдаетъ мнѣ, какіе дѣльные отвѣты давалъ онъ какому-то фельдмаршалу-язычнику и какъ за то его изжарили на кострѣ. Но, наконецъ, св. Севастьянъ тысячу разъ будетъ разсказывать о стрѣлахъ и св. Винцентъ объ острыхъ стеклянныхъ осколкахъ; но вѣдь это что-же? А вдобавокъ—не спать, вовсе не знать благодатнаго сна! Вѣдь когда спишь, то въ волю нозѣваешь, а кто знаетъ, могутъ ли даже зѣвать блаженныя души?» Не беремся судить объ остроуміи этихъ игривостей, но что онѣ вполнѣ неумѣстны— въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія. Для голодиаго пессимиста затронутый вопросъ слишкомъ серьезенъ и задушѳвенъ, чтобы онъ могъ трактовать его съ татмъ юморомъ. Оцѣнка настоящаго и будущаго съ точки зрѣнія скуки приличествуетъ только объѣвшемуся пессимисту. Такъ-же неумѣстны и размышленія Балабана, котораго Захеръ-Мазохъ хотѣлъ одѣлить всѣми возможными и невозможными достоинствами и обвалялъ въ мелко истолченной добродѣтели, какъ котлету въ сухаряхъ. Вообще надо замѣтить, что лучшій изъ мелкихъ переведенныхъ разсказовъ Захеръ-Мазоха — «Коломейскій Донъ-Жуанъ>. Это—дѣйсТвительно типичная фигура, но за то это—единственный герой, котораго авторъ откровенно изображаетъ объѣвшимся. Всѣ остальные или совсѣмъ ничтожны, или на ходуляхъ стоятъ, или говорятъ совсѣмъ не тѣ рѣчи, который по ходу дѣла. могутъ и должны говорить. Зависитъ это отчасти отъ необширныхъ размѣровъ таланта Захеръ-Мазоха, а отчасти оттого, что онъ. самъ фокусничаетъ, а не серьезно и строго относится къ своему дѣлу. Получивъ «просіяніе своего ума» отъ Шопенгауера, онъ безъ разбора тычетъ всѣмъ и каждому ученіе нѣмецкаго пессимиста, даже не пытаясь, прослѣдить, какимъ путемъ могло оно привиться тому, другому, пятому, десятому лицу. Но верхъ его фокусничества, это—послѣдній разсказъ: «Марцелла или сказка о. счастьи», изъ котораго можно пожалуй вывести заключеніе, что авторъ, въ дѣйствительности—вовсе не такой ужъ отчаянный пессимистъ, какимъ желалъ бы казаться. Извѣстно, какъ сжотритъ на любовь ПІоненгауеръ: природа сводитъ мужчину и женщину подъ предлогомъ будто бы ихъ личнаго счастія, а въ сущности единственно для того, чтобы продолжить родъ человѣческій; когда дѣло сдѣлано,—повязка падаетъ съ глазъ, и лучезарное счастіе, такъ обольстительно манившее, оказывается ничѣмъ нелучше пламени свЬчи, на которое летитъ и обжигаетъ себѣ крылья ночная бабочка. До сихъ поръ въ повѣстяхъ Захеръ-Мазоха мы и видѣли разные случаи горя отъ любви^ Авторъ предисловія къ русскому переводу «Завѣщанія Каина» разсказываетъ, что повѣсти эти своей тенденціѳй произведи неблагопріятное впечатлѣніе на нѣкоторыхъ нѣмецкихъ критиковъ; автора обвинили, какъ это и въ другихъ странахъ бываетъ, въ разныхъ здокознепныхъ <измахъ». «Какъ бы въ отвѣтъ на эти обвиненія, пишетъ авторъ предисловія, —Захеръ-Мазохъ написалъ свою «Марцеллу», названную имъ «сказкой о счастіи»; здѣсь любовь и семейный очагъ находятъ себѣ полное уваженіе, а душевная гармонія любящихъ сердецъ и вся обстановка окрашены такими цвѣтами, которые никакъ не могли сойти съ палитры художника -матеріалиста». Въ отвѣтъ-ли не въ отвѣтъ-ли на упреки написалъ ЗахеръМазохъ «Марцеллу», во всякомъ сдучаѣ, онъ напустилъ въ нее столько «цвѣтовъ», столько цвѣтовъ, что не одинъ Кадхасъ сказалъ бы: «слишкомъ много цвѣтовъ 1» Не сдѣдуѳтъ думать, что заглавіе «сказка о счастіи» намекаетъ на какія-нибудь тайныя намѣренія автора перенести счастіе въ область сказки и тѣмъ рѣшительнѣе протестовать противъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4