243 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 244 ною предварительною истиною *); потому что, только вполнѣ отдавшись жизни и ея страданіямъ, а не путемъ жалкаго личнаго отречѳнія и самоустраненія, можно совершить нѣчто для мірового процесса». «Мыслящій читатель пойметъ, прибавляетъ Гартманъ,' — что построенная такимъ образомъ практическая философія заключаешь въ себѣ полное примиреніе съ жизнью». Можетъ быть, все это очень хорошо, но, увы! нашъ читатель не имѣетъ права титуловаться «мыслящимъ». Поэтому, онъ съ негодованіемъ швыряетъ объ полъ толстую книгу, которая обѣщала ему такъ много и дала такъ мало, которая такъ старалась поссорить его съ жизнью, полною страданій, только для того, чтобы потомъ стараться примирить его съ тою же жизнью, полною тѣхъ же страданій. А это, опять-таки, нужно только для того, чтобы не задерживать мірового процесса съ его концомъ —опустѣлымъ, охдадѣлымъ міромъ... «Дрянной, возмутительный фокусъ! возмутительная насмѣшка надъ страданіемъ!» думаетъ нашъ грубоватый читатель. И хорошо еще, что не дочитажъ конца книги, гдѣ излагается въ общихъ чертахъ проектъ превращенія воли и существованія во всемъ мірѣ единовременнымъ рѣшеніемъ людского сознанія, людского или же сознанія другихъ, высшихъ существъ, которыя замѣнятъ къ тому времени людей на землѣ; потому что это еще не очень скоро будетъ. Хорошо также, что онъ не прочиталъ нѣкоторыхъ другихъ сочиненій Гартмана и, между прочимъ, его любезно сообщенной человѣчеству автобіографіи. Онъ узналъ бы тогда, что госнодинъ Эдуардъ фонъ-Гартманъ, такъ краснорѣчиво описывающій муки бытія, такъ рѣшительно разбивающій надежды на любовь, дружбу, семейное счастіе и проч., нанимаетъ въ Верлинѣ очень миленькій домъ, гдѣ проводитъ время, свободное отъ философскихъ занятій, въ кругу горячо любимой и горячо любящей супруги, прелестныхъ малютокъдѣтей и добрыхъ друзей, которые часто «приходятъ повеселиться къ пессимисту». Хорошо, что всего этого не узналъ нашъ голодный нессимистъ, потому что, при его необразованности и склонности къ фанатизму, можно бы было ждать болыпихъ неиріятностей для господина Эдуарда фонъ -Гартмана п подобныхъ ему объѣвшихся пессимистовъ... Это вполнѣ натурально, впрочемъ: пока *) Сомнѣваясь въ удовжетворительности своего перевода этой фразы, напечатанной у Гартмана крупньшъ шрифтомъ, приводимъ ее въ подіпнникѣ: «...■ѵѵігі аиі Йіѳает Зіаіійрипсіѳ йег Іпвйпсі;... лѵіейег іп веіпе ЕвсМе еіп^ѳзеШ ипй (ііе ВѳіаЬип^ Йез "ѴѴіПепз 2пт ЬеЪеп аіз Лаз ѵогіаайд' аііеііі ЕісЫі^е ргосіатігі». палка не сломана, концы ея сблизить нельзя. Захеръ-Мазохъ до такой степени далекъ отъ пониманія того, что произошло бы въ дѣйствительности при встрѣчѣ объѣвшихся и голодныхъ пессимистовъ, что заставляетъ ихъ дружественно бесѣдовать между собой и, притомъ, такъ, что не знаешь, гдѣ кончается рѣчь одного, и гдѣ начинается рѣчь другого. Образчикомъ можетъ служить бесѣда самого автора съ солдатомъ Балабаномъ и столѣтнимъ старикомъ-крестьяниномъ Коланко въ разсказѣ <Фринко Балабанъ». Не въ томъ бѣда, что всѣ собесѣдники говорятъ одно и то-же, развивая на разные лады мысль древняго объѣвшагося пессимиста насчетъ суеты суетъ и всяческой суеты. Мы видѣли, что до извѣстной степени такое совпадете мыслей и даже чуть не словъ —совершенно въ порядкѣ вещей. Но отношеніе къ предмету у голодныхъ и объѣвшихся непремѣнно различное, чего Захеръ-Мазохъ не досмотрѣдъ или, по малой мѣрѣ, не сумѣлъ выразить. Нельзя допустить, чтобы галицкіе голодные пессимисты, галицкіе < странники» рѣзко отличались отъ другихъ людей того же рода. Пусть Австрія—имъ мать (какъ это даетъ попять Балабанъ въ разсказѣ о своихъ солдатскихъ похожденіяхъ), а голодъ —даже не тетка, а такъ, какая-то седьмая вода на киселѣ; но голодные люди всѣхъ странъ и временъ всетаки какъ то удивительно другъ на друга похожи. Въ непер ев еденной второй серіи разсказовъ, входящихъ въ составъ «Завѣщанія Каина >, должно быть не мало картинъ изъ собственно народнаго галицкаго быта. Но изъ того, что имѣется у насъ въ рукахъ теперь, можно выудить, кажется, только одну характерную въ этомъ отношеніи черту. Коломейскій Донъ-Жуанъ, чтобы показать, какъ счастливъ былъ онъ первое время съ женой, разсказываетъ, между прочимъ, слѣдующее: «Однажды казачекъ роняетъ дюжину тарелокъ: онъ положилъ гору тарелокъ и несъ ее, придерживая подбородкомъ, какъ вдругъ все летитъ на полъ. Жена хватаетъ кнутъ съ гвоздя. «Ну, если госпожа меня постегаетъ, говорить онъ— такъ я всякій день буду ронять по дюжинѣ тарелокъ!» понимаете ли вы?—и оба смѣются». Это одна идиллія, а вотъ другая. Героиня повѣсти «Сказка о счастію (окоторой сейчасъ скажемъ нѣсколько словъ), прелестнѣйшая, умнѣйшая, образованнѣйшая, добрѣйшая, словомъ, идеальнѣйшая Марцелла пишетъ мужу: <Я не могла побѣдить своего гнѣва и начала хлестать своимъ кнутикомъ этого негодяя (работника Вальтера), и хлестала его до тѣхъ поръ, пока кровь не выступила на его лицѣ; те-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4