229 ПАЛКА О ДВУХЪ КОНЦАХЪ. 230 ■самоубійство. Но природа создала намъ муку, которая хуже жизни. Эта мука —■яюбовь. Люди называютъ ее радостью, наслажденіемъ» и т. д. Продолжать не стоитъ, потому что и мысли Льва Бодошкана не столько принадлежать ему, сколько заимствованы имъ у Артура Шопенгауера. Да и вообще все «Завѣщаніе Еаина> «сть не что иное какъ попытка художественнаго комментарія, иллюстраціи къ мрачной фидософіж Шопенгауера, —попытка, заслуживающая вниманія въ двухъ отношеніяхъ. Во-первыхъ, пессимизмъ Шопенгауера нынѣ въ лицѣ Гартмана возродился и добился успѣха, какого отнюдь не имѣлъ при своемъ оригинальномъ творцѣ. Во-вторыхъ, фило- «офія Шопенгауера сплетается у ЗахеръМазоха съ нѣкоторыми чисто народными воззрѣніями, и это-то сплетеніе составляетъ едва ли не самую любопытную сторону его сочиненій. Въ немъ, между прочимъ, слѣдуетъ искать отвѣта на вопросъ о томъ, гдѣ Захеръ-Мазохъ свой —въ Галицкой Руси, или въ Германіи? Извѣстная родственность философія Шопенгауера съ нѣкоторыми воззрѣніями русскаго (можетъ быть, слѣдуетъ сказать галицко-русскаго) народа стоитъ для Захеръ-Мазоха внѣ всякаго сомнѣнія. „Какая замѣчательная пѣоня! перебиваетъ себя въ одномъ мѣстѣ коломейсЕІй Донъ-Жуанъ, прислушиваясь къ пѣснѣ ночного сторожа.—И въ ней этотъ вѣчный напѣвъ... Вотъ у нѣмцевъ есть Фаустъ; вѣрно, и у ангінчанъ есть своя книга. У насъ же каждый мужикъ это знаетъ безъ книги. Онъ какъ будто по предчувствію понимаетъ, въ чемъ заключается жизнь. Отчего народъ нашъ имѣетъ наклонность къ меланхоліи? —Отъ равнины. Она разливается, какъ необозримое море, и волнуется, когда въ ней бушуетъ ничѣмъ не сдерживаемый вѣтеръ. Небо окунается въ нее, какъ и въ море; она молчалива, какъ вѣчность, и неизвѣстна^ какъ природа. Со всѣхъ сторонъ окружаетъ она человека. Ему хотѣлось бы побесѣдовать съ нею и получить отвѣтъ на то, что его тревожить. Пѣснь его похожа на болѣзненный стонъ, который вырывается изъ груди, и, ничѣмъ не утѣшенный, замираетъ какъ вздохъ. Тогда человѣку становится жутко". Въ разсказѣ <Фринко Балабанъ» авторъ уже отъ собственнаго лица говоритъ: „Мнѣ стало любопытно послушать старика, такъ какъ наши крестьяне, никогда не заглядывающіе въ книгу, не владѣющіеперомъ,— врожденные политики и философы. Въ нихъ та же восточная мудрость, что въ бѣдныхъ рыбакахъ, пастухахъ и нищихъ „Тысячи и одной ночи", къ которымъ заходилъ знаменитый Гарунъ-альРашндъ. Я ожидалъ услышать нѣчто такое, чего не приходится слышать ежедневно и чего не найдешь ни въ Гегелѣ, ни въ Молешотѣ". Но что найдешь, пожалуй, у Шопенгауера—можетъ сказать читатель, —что думаетъ заинтересовавшій Захеръ-Мазоха старикъ. И, дѣйствительно, старикъ-крестьянинъ Коланко разсуждаетъ о суетѣ суетъ, о мукахъ и ничтожествѣ бытія совершенно такъ же, какъ ученый Левъ Бодошканъ, какъ отставной солдатъ Фринко-Бадабанъ, какъ веселый коломейскій Донъ-Жуанъ, какъ многія другія дѣйствующія лица Захеръ-Мазоха, наконецъ, какъ самъ Захеръ-Мазохъ. Всѣ они какъ- бы развиваютъ и собственною своею судьбою подтверждаютъ различння части пессимистскаго ученія Шопенгауера вообще и его теоріи любви въ частности. Только этимъ и замѣчательны разсказы «Фринко-Балабанъ» и «Лунная ночь», въ художественномъ отношеніи очень натянутые и вообще плохіе. Мы ихъ совсѣмъ обойдемъ, отмѣтивъ только упомянутое совпадете шопенгауеровскихъ идей съ идеями народными. Не стоило бы останавливаться и на «Любви Платона >, если бы не крайняя эксцентричность постройки этого разсказа. Жилъ былъ, изволите ли видѣть, юный философъ, графъ Гендрикъ Тарновскій, который боялся любви и женщинъ. «Я смотрю на женщину, какъ на что-то непріязненное, пишетъ онъ своей матери. —Существо ея вполнѣ чувственное». Задача женщины, по его мнѣнію, состоитъ въ томъ, чтобы притянуть къ себѣ мужчину, произвести новыя существа «и затѣмъ обречь меня на смерть». Настоящая любовь, такая, которой юный философъ хотѣлъ бы отдаться, состоитъ въ «духовной преданности другой личности»; но такую любовь невозможно встрѣтить въ женщинѣ или по отношенію къ ней, потому что тутъ примѣшивается чувственность, сбивающая человѣка съ настоящаго пути. Тутъ возможенъ только рядъ очарованій и разочарованій, а въ результатѣ— утомленіе и отвращеніѳ отъ жизни. Настоящая любовь возможна только между двумя мужчинами. Прочитавъ <Пжршество> Платона, Тарновскій пришелъ отъ него въ восторгъ. Въ особенности ему понравились банальный афоризмъ насчетъ преимущества духовной красоты надъ тѣлесною и глубокая мысль о происхожденіи подовыхъ различій. По мнѣнію одного изъ участниковъ < Пиршества», Аристофана, какъ извѣстно, мужчина и женщина составляли нѣкогда одно цѣлое, но богъ боговъ раздѣлилъ ихъ и съ тѣхъ поръ они ищутъ каждый свою половину. <И я—такая же жалкая половина! » восклицаетъ Тарновскій. Но это нисколько не колеблетъ его страха къ любви и къ женщинамъ. Онъ готовъ любоваться красотою послѣднихъ, но избѣгаетъ сближенія съ ними. До какой степени онъ, по мысли автора, добродѣтеленъ и благороденъ и до какой степени онъ, въ сущности, гдупъ, видно изъ сдѣдующаго 8*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4