- 227 СОЯИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 228 билась и съ полузакрытыми глазами, шатаясь, какъ во см№, отошла отъ прилавка». До такой степени неотразимъ коломейскій Донъ-Жуанъ! До такой степени онъ—ДонъЖуанъ; пришелъ, увидѣлъ и побѣдилъ, какъ не удавалось побеждать и байроновскому Донъ-Жуану! Но такъ какъ онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, очень разговорчивъ, то немедленно принимается бесѣдовать съ авторомъ и, разумѣется, о своихъ любовныхъ похожденіяхъ. Онъ ■—человѣкъ семейный и когда-то безумно любилъ свою жену, она его тоже любила, они были счастливы. Но все это счастіе разлетѣлось, какъ дымъ, послѣ перваго ребенка. Коломейскій Донъ - Жуанъ имѣетъ кое-какое литературное образованіе, хотя обнаруживаетъ такъ мало вкуса, что цитируетъ пошлѣйшеѳ стихотвореніѳ Карамзина; «измѣнилъ, иной прельстился, виноватъ передъ тобой; но не надолго влюбился, измѣнилъ уже и той> и т. д. (это же стихотвореніе Захеръ-Мазохъ выбралъ эпиграфомъ своему разсказу); онъ склоненъ къ философствованію,но, вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ — человѣкъ слишкомъ «веселый», чтобы умѣть выразить отвлеченный итогъ множества отдѣдьныхъ конкретныхъ непріятностей, причиненныхъ ему первымъ ребенкомъ, первымъ < залоге мъ любви». Онъ очень хорошо знаетъ этотъ итогъ, еще того лучше чувствуетъ, но не можетъ его выразить словами. Онъ можетъ разсказать только нѣкоторые отдѣльные случаи того, какъ «залогъ любви» становился между нимъ и безумно любимой женой. По своей грубоватой и чувственной натурѣ, онъ напираетъ преимущественно на тѣ случаи, когда залогъ любви нарушаетъ его право «хорошей постели». А «что называете вы, напримѣръ, < хорошей постелью? —спрашиваетъ онъ, —не правда- ли —хорошій матрацъ, мягкія подушки, теплое одѣяло и красивая жена?> Вотъ этотъ-то послѣдній элемента хорошей постели и отвлекается постепенно ребенкомъ, который то ѣсть хочетъ, то пугается, то такъ, ни съ того, ни съ сего кричитъ. Такъ или иначе, но будущій коломейскій Донъ-Жуанъ начинаетъ сильно ревновать жену къ ребенку. Хотя, надо замѣтить, «когда у насъ гости, разсказываетъ онъ съ горечью, —тогда ребенокъ можетъ и покричать; тогда она вбѣжитъ къ нему на миауту и спокойно потомъ разливаетъ чай, смѣется и болтаетъ, —вѣдь, что не дѣлается для гостей? > Бѣдный кандидата въ Донъ-Жуаны, поносившись съ своимъ горемъ, начинаетъ искать утѣшенія на сторонѣ, а утѣшеніе ему нужно очень скромное, очень дешевое; онъ его находитъ поэтому очень скоро, сначала въ полудикой крестьянкѣ, потомъ —въ сосѣдкѣ-помѣщицѣ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, любовь къ женѣ не совсѣмъ изсякаетъ. Въ женѣ, между тѣмъ, амурныя похожденія мужа порождаютъ какую то странную смѣсь «любви и ненависти», какую-то «неистовую нѣжность». Она начинаетъ кокетничать съ другими, отчасти, кажется, по прямому внутреннему влеченію, а отчасти —чтобы насолить мужу, но увлекается этой игрой до того, что, наконецъ, мужъ застаетъ ее въ объятіяхъ одного своего пріятеля. Съ этихъ поръ, Донъ-Жуанъ «сталъ смотрѣть на женщинъ, какъ на особую породу, дичи, охота за которой труднѣе, но зато благодарнѣе».Съ этихъ поръ онъ сталъ грозой мужей всей коломейсксй округи. Но среди всего веселья, которое даетъ такое препровожденіе времени, ег у приходятъ, однако, въ голову мрачныя мысли; онъ ихъ гонитъ, разумѣется, и можетъ гнать, благодаря силѣ, здоровью, темпераменту; но веселый разсказъ его, всетаки звучитъ чѣмъ-то натянутымъ и внутреннею болью. Коломейскій Донъ-Жуанъ разсказываетъ преимущественно факты. Только разъ пытается онъ сдѣлать болѣе или менѣе опредѣленный отвлеченный выводъ, который гласить такъ: „Дѣти связьшаютъ иасъ на-вѣки и неразлучно, гонятъ насъ въ самый шкваіъ, какъ окаянныхъ въ дантовомъ аду. Вообще, не сжучалось-лн вамъ поразсмыслить: какую ловушку намъ ставить природа въ любви? Не доиускаете-ли вы... ахъ! что бишь я хотѣлъ сказать?—да, съ самаго начала мужчина и женщина созданы собственно для обоюдной вражды. Надѣюсь, вы поняли меня? Природа поставила себѣ задачей продолжать человѣческій родъ, а по свойственному намъ тщеславію и летковѣрію, мы воображаемъ себѣ, что она только заботится о нашемъ счастіи. Какъ бы не такъ! Едва появится на свѣтъ Божій ребенокъ, какъ конецъ счастію, консцъ и любви. Мужъ и жена начннаютъ смотрѣть другъ на друга, какъ люди, сдѣлавшіе между собой плохую сдѣлку; оба обмануты, а, между тѣмъ, ни тотъ, ни другой не обманывалъ. Но они все еще думаютъ, что рѣчь идетъ объ одноиъ ихъ счастіп—-они враждуютъ между собой, вмѣсто того, чтобы винить природу, присоединившую другое чувство къ ихъ непостоянной любви, чувство непреходящее—любовь къ дѣтяыъ". Мысли это не столько принадлежать самому коломейскому Донъ - Жуану, сколько навѣяны ему другомъ, Львомъ Бодошканомъ, который < слишкомъ много читалъ и думалъ, оттого и захворалъ». Донъ-Жуанъ постоянно носитъ на груди рукопись Льва Бодошкана и охотно читаетъ автору отрывки изъ нея. «Что называется жизнью?., размышляетъ ученый Бодошканъ: —страданіе, сомнѣніе, страхъ и отчаяніе. Откуда пришелъ ты? кто ты? куда идешь?—И не имѣть ни малѣйшей власти надъ природой, не слышать отвѣта на эти жалкіе, отчаянные вопросы! Всялюдская премудрость, въ концѣ концовъ —
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4