223 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 224 рательно выслѣживающіе мельчайшія подробности какого-нибудь психологическаго процесса или какого-нибудь образа, картины, подбирающіе свой матеріалъ, какъ въ мозаичной работѣ, изъ мелкихъ, болѣе иди менѣѳ вѣрно подражающихъ краскамъ природы, камѳшковъ. Захеръ-Мазохъ не принадлежитъ къ ихъ числу. Онъ склоненъ къ широкимъ размахамъ кисти; тщательная разработка подробностей, въ видахъ вѣрпо иди невѣрно понятой художественной правды, попадается у него очень рѣдко. Но его нельзя причислить и къ тѣмъ .художникамъ крупнаго письма, которые, жертвуя подробностями и фотографической правдой, несколькими штрихами создаютъ глубоко потрясающіе образы. Если подойти къ этимъ образамъ съ аршиномъ, вѣсовою гирей и другими измѣритедьными инструментами (какъ это недавно сдѣладъ Зола съ Жоржъ Зандъ и Викторомъ Гюго), то можно найти много мелкихъ неточностей, неправильностей; но дѣдо въ томъ, что подобные образы производятъ такое впечатдѣніе, какое почти никогда не удастся производить даже самымъ тадантливымъ художникамъ медкаго письма. Возможно, конечно, и соединеніе тщательной детальной разработки съ яркостью и потрясающимъ впечатдѣніемъ цѣдаго. Впрочемъ, это для насъ здѣсь—постороннее дѣдо, потому что съ высоко талантливыми представителями крупнаго письма Захеръ-Мазохъ имѣетъ общаго только размахъ, но отнюдь не силу удара. Его изображенія не говорятъ сами за себя: они нуждаются въ обстоятельной рекомендаціи со стороны автора, доходящей иногда чуть не до плоскости знаменитой подписи; «се девъ, а не собака». Не обладая большой творческой силой, Захеръ-Мазохъ прибѣгаетъ къ обыкновеннымъ ея суррогатамъ, какіе пускаются въ ходъ второстепенными и третьестепенными талантами: или пересаливаетъ, иди влагаетъ въ уста своихъ героевъ длинные, длинные монодоги сатирическаго, описательнаго, нравоучительнаго, философскаго и т. д. характера, не говоря о подобныхъ же тирадахъ, который онъ вставляетъ время отъ времени уже прямо отъ собственнаго липа.—Онъ большею частью умно, хотя иногда слишкомъ эксцентрично, придумываетъ подоженія для своихъ дѣйствующихъ дицъ; но, приводя свой пданъ въ исполненіе, вдругъ заставитъ, напримѣръ, юношу, объясняющагося въ любви, проговорить цѣдую диссертацію о предметѣ, можетъ быть, и очень важномъ, но въ данномъ случаѣ напоминающемъ «чиновника совсѣмъ посторонняго вѣдомства». И въ предисловіи къ «Идеаламъ нашего времени>, и диссертаціями, вложенными въ уста героевъ, Захеръ-Мазохъ требуетъ правды отъ романа и громитъ ходульную идеадизацію. Но когда самъ онъ принимается рисовать положительные типы, то передъ читателемъ встаютъ люди, добродѣтедьные до глупости и, притомъ, столь обширнаго ума, сколько только его имѣется въ распоряженіи самого автора. Этотъ недостатокъ творческой силы, оставаясь, разуйѣется, недостаткомъ, не играетъ однако большой роли въ произведеніяхъ Захеръ-Мазоха. Онъ —романистъ-философъ, романистъ-публицистъ. Онъ говорить, что нельзя «воспретить поэзіи строгое и серьезное изученіе соціальныхъ вопросовъ», и прямо объявляетъ себя однимъ изъ представителей этого рода поэзіи. А одинъ изъ его любим ыхъ. героевъ (въ «Идеалахъ нашего времени») говорить: „Воіыеръ превосходно выразился, замѣтивъ, что задача писателя —срывать съ глазъ публики повязку заблужденій. Но наши писатели задались иною задачей: они нарочно завязываютъ иублиЕѣ глаза еще плотнѣе, и потому я называю ихъ идеализмъ безнравственнммъ. Кто въ мірѣ, полномъ несчастіи, пороковъ и ггупостей, не заботясь объ участи своихъ братьевъ, воопѣваетъ луну пли разсказываетъ чувствительныя сказочки, того нельзя назвать нравственнымъ писателемъ". При такомъ пониманіи задачи романиста, Захеръ-Мазохъ не можетъ не только подлежать чисто эстетической критикѣ, но даже желать ея. Было бы, конечно, очень хорошо, если бы онъ оказался художественнымъ дарованіемъ первой величины, но на нѣтъ и суда нѣтъ. Судить, значить, надо не столько художника, сколько философа и публициста, скдоннаго облекать свои идеи въ художественную форму. Слѣдуетъ, однако, замѣтить, что недостатокъ творческой силы иногда шутитъ дурныя шутки и съ внѣпоэтическими цѣлями Захеръ-Мазоха. Намъ, вѣроятпо, не разъ придется указывать мимоходомъ на художественные промахи и, вмѣстѣ съ тѣмъ, отмѣчать ихъ вредное вдіяніе на выполненіе нравственныхъ или философскихъ задачъ автора. «Завѣщаніе Каина» задумано по очень широкой программѣ. Его основная идея выражается въ прологѣ, который почему-то не переведенъ, а только разсказанъ въ предисловіи. Мы его въ такомъ видѣ и приведемъ. «Съ ружьемъ на плечѣ, разсказываетъ авторъ, —бродшгъ онъ въ сопровожденіи старато егеря по густой чащѣ дѣвственнаго дѣса, какъ вдругъ спутникъ его остановился, указывая на высоко парившаго надъ нимп орла; егерь прицѣлился, и убитая птица упала къ ногамъ охотниковъ.—«Капнъ! Каинъ!>—послышался вдругъ чей-то мощный голосъ,и изъ-за раздвинувшихся кустовъ выступила странная фигура старца съ длинной сѣдой бородой и съ такими же джин-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4