219 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 220 люди со страхомъ ждали «послѣднихъ дней»: горизонты вскружили голову Ивану IV. Сравнивая начало и конецъ царствованія Грознаго, Карамзинъ говорить, что «мы усомнились бы въ истинѣ самыхъ достовѣрныхъ о немъ извѣстій, еслибы лѣтописи другихъ народовъ не являли намъ столь же удивительныхъ примѣровъ», Приэтомъ исторіографъ замѣчаетъ^, что «Калигула 8 мѣсяцѳвъ, а Неронъ 4 иди 5 лѣтъ были, какъ извѣстно, нримѣрными вѣнценосцами». Можно бы было думать, что во всѣхъ этихъ случаяхъ недосягаемая для смертныхъ, помрачающая умъ высота всемірныхъ владыкъ или смутиыя аспираціи на такую высоту лишь съ теченіемъ времени дѣлали свое разлагающее дѣло. Оно, конечно, такъ и естѣѵ Но относительно Грознаго дѣло осложняется еще тѣмъ, что онъ былъ великжмъ княземъ, хотя и номинальнымъ. съ трехъ лѣтъ. Бояре, правда, дѣлали, что хотѣли, но и ему предоставляли дѣлать, что онъ холетъ, поощряя его, повидимому, отъ природы дурныя наклонности ж тѣмъ окончательно разслабляди его и безъ того слабую волю. Митрополиту Макарію, Сильвестру, «избранной радѣ» удалось погнуть эту слабую волю въ добрую сторону, внушивъ Ивану высокое понятіе объ обязанностяхъ христіанскаго государя и предоставивъ его несомнѣннымъ ораторскимъ дарованіямъ блестящее поприще на Лобномъ мѣстѣ, передъ боярами, на Стоглавомъ соборѣ, въ лагерѣ подъ Казанью. Иванъ тѣшился этою ролью, Русь крѣпла, росла, но вмѣстѣ сътѣмъросла и непомѣрная гордость Ивана. Вознесенный удачами, лестью и собственными аппетитамипревыше всѣхъ земнородныхъ, сравниваемый то съ Августемъ, то съ Константиномъ Великимъ, Иванъ въ одинъ несчастный для Россіи день понялъ, что не онъ былъ иниціаторомъ совершившихся великихъ дѣлъ, что онъ совершилъ ихъ по указкѣ попа Сильвестра да «собаки> Адашева съ братіей. Понятны страшные взрывы его гнѣва. Конечно, онъ тотчасъ же попалъ подъ другія вліянія; эти вліянія уже не звали его къ великимъ дѣламъ, но не мѣшади ему лично «возноситися> надъ несчастною Русью. Въ его развинченной душѣ не осталось ничего, кромѣ идеи и даже не идеи, а ощущенія всемогущества, которому онъ приносидъ вое въ жертву. Каждая мелькнувшая въ его головѣ или внушенная какимъ- нибудь Грязнымъ или Басмановымъ мысль немедленно превращалась въ дѣйствіе, минуя всякія задерживающіе центры. Гнѣвъ на сына въ ту же минуту разрѣшается убійственнымъ ударомъ костыля. Дикая фантазія посадить на престолъ всея Руси татарина Симеона Бекбулатовича тотчасъже осуществляется. Взглядъ на красивую женщину, —и она становится его второю, третьей, пятой, седьмой женой. Пользы и нужды молодого объединеннаго государства не существуютъ. Девлетъ-Гирей выжигаетъ Москву. Баторій наносить русскямъ войскамъ пораженіе за пораженіемъ, а царь хдопочетъ только о томъ, что бы уколоть Баторія его малымъ королевскимъ достоинствомъ, да добиваетъ недобитыхъ воеводъ и совѣтниковъ, замѣняя ихъ шпіонами, грабителями и кровопійцами. Добиваетъ же онъ воеводъ и совѣтниковъ не потому, что они измѣнники, даже не по той причинѣ, по которой онъ велѣлъ изрубить присланнаго ему персидскимъ шахомъ слона. Сдонъ пострададъ за то, что заупрямился стать передъ царемъ на колѣна, а бояре и весь русскій народъ дѣлали это охотно. Доставалось отъ Грознаго и сѣрому народу, но боярамъ доставалось, дѣйствитедьно, больше, единственно однако потому, что они были виднѣе, цвѣтнѣе, все равно какъ Калигула ненавидѣлъ высокихъ людей: просто они бросались въ глаза. Если же Грозный создадъ легенду о прииципіальной борьбѣ съ боярствомъ, то извѣстно, что маніаки иногда подъискиваютъ чрезвычайно -замысдоватыя объясненія для своихъ совершенно безсмысленныхъ поступковъ. Но кто же принимаетъ эти объясненія въ серьезъ? Изрѣченіе Калигулы: <мнѣ позволено все относительно всѣхъ» и любимая мысль Грознаго: «жаловать своихъ холоповъ мы вольны, а и казнить вольны же»—тождественны. Есть, однако, важное раздичіе между римскими тиранами и Иваномъ IV. Исторія не оставила намъ никакихъ слѣдовъ того, чтобы Калигула иди Неронъ угрызались когда-нибудь совѣстью; Грознаго же эта страшная гостья посѣщала. Наглотавшись крови и чувственныхъ наслажденій. Грозный временами каялся, надѣвалъ смиренную одежду, молился за убіенныхъ. Можетъ быть здѣсь была извѣстная доля лицемѣрія или все той же душевной развинченности; можетъ быть, дѣло объясняется разницей въ положеніи римскихъ цезарей и Ивана Грознаго: Иванъ всетаки не былъ всемірнымъ владыкой, и КурбскШ легко нашедъ убѣжище въ Литвѣ, тогда какъ римскому Курбскому некуда было дѣваться. Какъ бы то ни было, но Грозный шатался изъ стороны въ сторону, отъ грѣха къ покаянію. Но недостатку мѣста я не могу, къ сожадѣнію, говорить объ этой любопытной сторонѣ личной трагедіи Грознаго. Скажу одно; если самого Грознаго посѣщали муки совѣсти за совершенныя имъ злодѣйства и безумства, то почему же историки апологеты не прислушались къ этому голосу совѣсти ихъ героя, почему они не вѣрятъ въ этомъ случаѣ ему самому?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4