213 ИВАНЪ ГРОЗНЫЙ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ, 214 Грязные, то вѣдь смѣшно же говорить о литаыхъ заслугахъ этихъ изверговъ, шшоновъ и шутовъ. Если Иванъ и подавилъ людей породы, то на мѣсто ихъ водворидъ, во всякомъ случаѣ, не личную заслугу, а развѣ безличность. И живой иолитичѳскій смысдъ несом иѣнно подсказалъ бы это историку. А кромѣ того, огромная личность Грознаго, огромная отнюдь не внутренними достоинствами, а въ качествѣ центра событій ведикихъ и иозорныхъ, давитъ воображеніе историковъ и лшпаѳтъ ихъ мысль возможности свободно и логически двигаться. Я думаю, что, въ концѣ концовъ, къ этимъ двумъ источникамъ сводятся всѣ, поистинѣ странныя ошибки апологетовъ Грознаго, но распространяться объ этомъ не буду. Не буду распространяться и о вышеприведенной схемѣ по существу. Замѣчу только, что ко времени Грознаго на Руси не существовало аристократіи въ европейскомъ смыслѣ слова. Существовало боярство, и солоно отъ пего приходилось народу, но бояре дѣйствовали каждый самъ за себя, будучи совершенно лишены корпоративнаго сознанія. Ни о какихъ свободахъ бояре и не помышляли, тѣснились около трона въ качествѣ холоповъ и представляя собою полное ничтожество въ государственномъ смыслѣ. Бояре же, какъ Курбскій, способные думать о чемъ нибудь, кромѣ своего кармана и завтрашняго дня, не противопоставляли себя «всенароднымъ человѣкамъ> и охотно сливались съ благомыслящими худородными элементами. Бояре были, но боярскаго принципа при Грозномъ не было. Онъ явился, когда неслыханныя несчастія русской земли, въ значительной степени обусловленныя дѣятельностью Грознаго, заставили бояръ сплотиться, когда явились цари изъ среды бояръ и когда бояре стали брать съ царей обязательства не править безъ ихъ, боярскаго, участія. Этому торжеству боярскаго принципа Грозный не помѣшалъ, онъ подготовилъ его. Насъ увѣряютъ, что Грозный сознательно шелъ къ извѣстнымъ государственнымъ цѣлямъ и если не достигъ ихъ, то не по своей винѣ, а по винѣ Россіи, не готовой воспринять его великія идеи: одинъ Грозный высится надъ тупой и косной средой тогдашней Руси, Справедливо, однако, замѣчаетъ даже такой почитатель государственнаго ума Грознаго, какъ Соловьевъ, что одного митрополита Филиппа было бы достаточно, чтобы снять эту клевету съ Россіи. Среда, выставившая такого человѣка, не заслуживаетъ огульнаго упрека въ тупости и косности. Но не въ одномъ Филиппѣ дѣло. Мы видѣли, какъ глубоко волновалась религіозпая мысль тогдашней Руси, какъ жадно, страстно и смѣло искала эта мысль истину. Какъ же относился къ этимъ вопросамъ Грозный, блиставшій кстати и же кстати своею богословскою начитанностью? Никакъ не относился, они для него не существовали. Степень его религіознаго пониманія хорошо характеризуется его знаменитою бесѣдою съ Поссевиномъ. Понимая, что ему не совладать съ ученымъ іезуитомъ, и вовсе не интересуясь сущностью дѣла, Иванъ ограничилъ свою полемику замѣчаніями въ родѣ того, что Поссевинъ, будучи «римской вѣры попомъ», брѣетъ бороду и что папа носитъ крестъ «ниже пояса—на сапогѣ», и что это свидѣтельствуетъ противъ латинской вѣры. Въ спорѣ съ протестантомъ Рогитою онъ также уклонялся отъ существа дѣла подъ тѣмъ предлогомъ, что не подобаетъ «метать бисеръ передъ свиньями», и лишь щеголялъ остротами, что «Лютеръ —лютъ». Какъ это безконечно далеко отъ сомнѣній и волнепій, слегка намѣченныхъ въ началѣ этой главы! Человѣкъ голой обрядности, аккуратно справлявшій церковный службы и набив авшій себѣ подтеки на лбу на молитвѣ, Иванъ никогда не поднимался до живого религіознаго чувства и истинно религіозныхъ вѣрованій и сомнѣній, которыя, однако, были хорошо знакомы многимъ изъ его современниковъ. Въ томъ же разговорѣ съ Поссевиномъ Грозный блеснулъ и своею ученостью, а именно, процитировавъ пророчество: «отъ Еоіопіи предваритися рука ея къ Богу>, объяспилъ, вѣроятно, къ немалому увеселенш іезуита, что Еѳіопія все равно, что Византія. Въ писаніяхъ своихъ Грозный постоянно съ такою же смѣлостью шагаетъ черезъ представляющіяся ему препятствія. Нельзя не признать въ этихъ писаніяхъ извѣстной талантливости, но это талантъ чисто внѣшній, талантъ виртуоза-стилиста, прикрывающій крайнюю скудость мысли. Грозный озабоченъ главнымъ образомъ не тѣмъ, чтобы дѣйствительно убѣдить своего противника, а чисто словесной, риторской побѣдой. Онъ придирается къ словамъ, отвѣчаетъ на мысль словами, имѣющими къ ней чисто внѣшнее, грамматическое отношеніе, играетъ словами, словами срываетъ зло сердца своего. Это производитъ иногда просто эстетически непріятное впечатлѣніе, въ особенности, когда царь ругается «собаками» и т. п., а иногда создаетъ даже комическіе эффекты, надъ которыми нельзя не улыбнуться, хотя отъ нихъ сплошь и рядомъ отдаетъ человѣческою кровью. Такъ, въ первомъ же письмѣ своемъ къ Курбскому онъ задаетъ бѣглецу удивительный вопросъ: если ты праведенъ и добродѣтеленъ, такъ отчего же ты не хотѣлъ умереть отъ моей руки смертью мученика,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4