205 ИВАНЪ ГРОЗНЫЙ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРѢ. 206 Можно, кажется, съ рѣшительностью утверждать, что въ царствованіе Грознаго не существовало такого политическаго направленія, которое заслуживало бы названія боярскаго. Во времена малолѣтства Грознаго бояре насильничали, грабили, мѣстничали, не радѣли о нользѣ общественной. Все это требовало обузданія, и задачи этой, конечно, хватило бы на вѣкъ Іоанна. Какъ онъ съ ней справлялся, это другой вопросъ. Но, во всякомъ случаѣ, ему оказалось либо слишкомъ много, либо слишкомъ мало этого живого, реальнаго дѣла, которое онъ въ рѣчи на Лобномъ мѣстѣ объявилъ своимъ царскимъ дѣломъ, но которое въ дѣйствительности едва ли когда-нибудь нринималъ уже очень близко къ сердцу. Не говоря о томъ, что насиліямъ и грабежу бояръ онъ нротивоноставилъ насилія и грабежи опричниковъ, онъ навязалъ боярамъ, какъ боярамъ, политическую программу, которой у нихъ не было. Бояре-грабители и насильники не обнаружили не только государственнаго смысла, благого или злого, но не поднимались даже до пониманія узко-сословныхъ своихъ интересовъ. Они просто насильничали и грабили, гдѣ было можно, и рвали другъ у друга куски и подставляли другъ другу ноги; объ упроченіи же политическаго преобладанія боярства, какъ сословія, они не думали даже въ такое время, какъ малолѣтство Іоанна, когда задача эта была вполнѣ легко достижима. Не обзавелись они политической программой и впослѣдствіи, когда Іоаннъ расправилъ крылья. Приведенныя въ прошлой главѣ пререканія бояръ у одра болѣзни Грознаго ясно свидѣтельствуютъ, что оппозиціи московскому единодержавію и самодержавію среди боярства не было. Нозднѣйшія попытки бѣгства изъ Россін или нзмѣны сами по себѣ опять-таки не имѣли характера политической оппозиціи, —• это просто люди свою шкуру спасали, пусть даже такіе, которые готовы были сами содрать шкуру съ ближняго и дальняго своего. Я говорю о боярствѣ вообще. Но, какъ мы видѣли, среди боярства существовало нѣкоторое особое теченіе, выразившееся уже въ малолѣтство Грознаго дѣятельностью партіи Бѣльскихъ, а затѣмъ въ пнсаніяхъ Курбскаго, въ случайно сохранившейся валаамской «Весѣдѣ> и можетъ быть еще въ какихъ-нибудь произведеніяхъ, до насъ не дошедшихъ. Нельзя, однако, назвать это теченіе спеціально боярскимъ, во-первыхъ, потому, что оно принимало къ сердцу интересы «всенародныхъ человѣкъ>, во-вторыхъ, потому, что оно охотно принимало въ себя худородные элементы вродѣ Сильвестра, Адашева и другихъ неизвѣстныхъ намъ, или даже само растворялось въ этихъ элементахъ. Это общеніе съ худородными безъ сомнѣнія должно было облегчить роды мысли о земскомъ соборѣ. Неопытное политическое мышленіе того времени едва ли ясно предвидѣло всѣ послѣдствія «погоднаго собранія ото всякихъ мѣръ всякихъ людей». Но по всѣмъ видимостямъ здѣсь не было и помина о какомъ -нибудь конфликтѣ съ царскою властью. Предполагалось не расширеніе политическихъ прерогативъ, издревле существовавшей боярской Думы, а совѣтъ, и именно только совѣтъ «всенародныхъ человѣкъ > . Опытъ перваго собора былъ удаченъ, потому что, безъ сомнѣнія, именно нанемъ зародились послѣдующія реформы. Но первымъ же опытомъ дѣло и кончилось. Второй соборъ, созванный при совершенно иныхъ обстойтельствахъ, черезъ шестнадцать лѣтъ послѣ перваго, имѣлъ чисто спеціаіьную и даже почти техническую задачу, —обсужденіе условій мира, предложенныхъ королемъ литовскимъ. Если земскій соборъ не сталъ постояннымъ учрежденіемъ, какъ мечтали нѣкоторые, если онъ даже, собственно говоря, не повторялся, то «избранная рада» всетаки существовала еще нѣсколько дѣтъ, и не зачѣмъ говорить о какой-то перемѣнѣ въ характерѣ Іоанна во вторую половину его царствованія, когда ясно, что дѣло въ перемѣнѣ совѣтниковъ. Безъ совѣтниковъ этотъ человѣкъ никогда не обходился. ЕслиБѣлинскій говоритъ о «желѣзной волѣ» Іоанна или Соловьевъ —о высокой, не по лѣтамъ степени развитія его воли и т. п., то они отдаютъ невольную дань очень распространенному заблужденію, которое смѣшиваетъ капризную волю съ сильной волей. К. Аксаковъ совершенно правъ, утверждая, что «необузданная воля и отсутствіе воли —'одно и то же». Правъ въ значительной степени и Нолевой, строющій все объясненіе характера Іоанна на слабости его воли, вслѣдствіе которой онъ легко подчинялся самымъ разнообразнымъ вліяніямъ, легко «повиновался», но грозно возмущался противъ всякаго нравственнаго давленія, когда какой нибудь случай открывалъ ему глаза и онъ доходилъ до сознанія своей подчиненной роля. Наставленіе Вассіана Топоркова не держать совѣтниковъ умнѣе или вообще сильнѣе себя непремѣнно должно было придтнсь по душѣ Грозному, потому что оно и безъ того блѣдными штрихами безсознательнаго чувства было начертано въ самой душѣ Іоанна. Всякій могъ хозяйничать въ этой душѣ, но подъ условіемъ, чтобы Іоаннъ не замѣчалъ этого, чтобы, слѣдовательно, хозяйничающій былъ достаточно уменъ илн
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4