189 ЩЕДРИНЪ. 190 конечно, неосновательное, надо теперь считать окончательно сданнымъ въ архивъ за негодностью, въ виду письма Салтыкова къ г. Пыпипу, написаннаго еще въ 1871 г., но опубликованнаго только теперь („Вѣстникъ Европы11 , 1889 г., № 6). Огорченный отзывомъ „ Вѣстника Европы" объ „Исторіи одного города", Салтыковъ въ частномъ письмѣ къ г. ІІыпину разъяснилъ свои истинныя намѣренія. „Историческая сатира вовсе не была для меня цѣлью, нисалъ Щедринъ, — а только формой". Въ числѣ другихъ формъ онъ воспользовался и этой, тѣмъ болѣе, что, по его мнѣнію, „тѣ же самыя основы жизни, которыя существовали въ ХУШ вѣкѣ, существуютъ и теперь". Далѣе Салтыковъ дѣлаетъ указаніе, чрезвычайно важное для характеристики его отношенія къ народу: „Въ словѣ „народъ" надо отличать два понятія: народъ историческій и народъ, представляющій собою извѣстную идею... Первому, выносящему на своихъ плечахъ Бородавкиеыхъ, Бурчеевыхъ и т. п., я дѣйствительно сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовалъ, и всѣ мои сочиненія полны этимъ сочувствіемъ". Салтыковъ отлично пошшалъ то, что многимъ дается лишь съ трудомъ или даже вовсе не дается, а именно, что конкретныя явления жизни сплошь и рядомъ представляютъ собою такой конгломератъ добра и зла, который никоимъ образомъ нельзя цѣликомъ вставить въ рамку одного какого-нибудь принципа. Въ виду такихъ сложныхъ явленій, мыслящій человѣкъ долженъ произвести операцію отвлеченія, выдѣлить изъ нихъ то, что соотвѣтствуетъ извѣстному принципу, и поставить совершенно особо отъ того, что ему не соотвѣтствуетъ или даже прямо противорѣчитъ. Такъ Салтыковъ и дѣлалъ. Я уже упоминалъ о „Снѣ въ лѣтнюю ночь" и о горячей рѣчи Крамольникова на юбилеѣ Мосеича. Это ргойззіоп сіе М самого Салтыкова. Онъ говоритъ о трудовой „лептѣ русекаго крестьянскаго малютки", которая „святѣе и умилительнѣе" лепты вдовицы; „о скромномъ безпримѣрномъ геройствѣ русской крестьянки, никогда не прекращающемся, не ослабѣвающемъ"; о „сплошной страдѣ", составляющей жизнь русскаго крестьянина. Трудъ —вотъ тотъ элементъ народной жизни, для возвеличенія котораго Салтыковъ не останавливается передъ превосходною степенью самыхъ яркихъ эпитетовъ. Сатирикъ обращается въ панегириста. Но скорбный это выходитъ панегирикъ. Свѣтлыхъ нотъ торжества въ немъ не слышится. Рѣчь Крамольникова кончается слезами: „О, господа! я —человѣкъ уже въ лѣтахъ, и мнѣ стыдно плакать, но я чувствую, чю слезы неудержимо подступаютъ къ глазаыъ ыопыъ! Онѣ грозятъ прервать мою рѣчь въ самомъ началѣ ея, ибо передо мною стоить еще воиросъ громадной важности, котораго я до сихъ иоръ не коснулся; —воиросъ о томъ, какія радости, какія удобства и льготы куиилъ себѣ русскій крестьянннъ цѣною столькихъ опасностей и непосильныхъ трудовъ? Вопросъ остается безъ отвѣта, потому что какъ-разъ на этомъ мѣстѣ юбилей Мосеича обрывается постороннимъ обстоятельствомъ. Но отвѣтъ извѣстенъ изъ другихъ произведеній Салтыкова: никакихъ радостей, никакихъ удобствъ и льготъ. Какъ это вышло? почему? Эти дальнѣйшіе вопросы, какъ мы уже видѣли, постоянно занимали Салтыкова и стояли передъ нимъ въ видѣ какой-то чудовищной загадки. А тутъ еще сцены въ родѣ вышеприведенной, у парома. Казалось бы, человѣкъ труда равно гарантированъ противъ превращенія какъ въ безсовѣстную силу, такъ и въ безчестяую слабость. Ему не нужно ни насильничество, ни нретерпѣніе насилія, онъ самъ себѣ довлѣетъ и можетъ не имѣть никакого, ни пассивнаго, ни активнаго отношенія къ зависимости. Такъ оно и есть въ нринципѣ, въотвлеченія. Нотутъ-то и является на сцену „историческій народъ", то-ессь тѣ наслоеніи, которыя исторія наложила на принципъ труда и его представителей. И можетъ быть тотъ же самый Мосеичъ, на юбилеѣ котораго Крамольниковъ говорилъ свою горячую рѣчь, игралъ ту или другую роль въ происшествіи у парома. Русскій мужикъ „бѣденъ всѣми видами бѣдности, какіе только можно себѣ представить"... Но это еще было бы дѣломъ, сравнительно легко поправимымъ, если бы онъ сознавалъ свою бѣдность, а этого-то сознанія ему и не хватаетъ. Или, въ болѣе обобщенной формѣ: „Человѣкъ массы мало того, что страдаетъ, онъ сверхъ того имѣетъ самое слабое сознаніе этого страданія; онъ смотритъ на него, какъ на прирожденный грѣхъ, съ которымъ не остается ничего другого дѣлать, какъ только нести его, насколько хватитъ силъ". Не мудрено, что при этомъ условіи „толпа до сихъ поръ сумѣла выработать изъ себя только слѣпое орудіе, при помощи котораго могутъ свободно проявлять себя въ мірѣ всевозможный темныя силы". Какъ ни возмутительны, однако, подчасъ проистекающія отсюда проявленія безчестной слабости, Салтыковъ слишкомъ хорошо видитъ ея причины и слишкомъ высоко цѣнитъ другія стороны русскаго мужика, чтобы презрительно, но совершенно безплодно „обзывать мужика мужикомъ". Вмѣсто этого мало остроумнаго занятія онъ совѣтуетъ „дать себѣ трудъ изобразить наши собственные исторіографскіе наѣзды противъ этого самаго му-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4