187 СОЧЙНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 188 сился вопляміт раздирающими, воплями, выворачивающими на изнанку человѣческія внутренности. А толпа была весела, толпа развратно и подло хохотала. „Хорошень его! Хорошень его!" —неистово гудѣла тысячеустая. Накладывай ему! накладывай! вотъ такъ!" —вторила она мѣрному хлопанью кулаковъ. Только одинъ нашелся честный старикъ, который не вытерпѣлъ и прошепталъ: „разбойники!" Но и тотъ, замѣтивъ, что я разслышалъ невольный его вздохъ, какъ-то измѣнился въ лицѣ ж сталъ робко пробираться сквозь толпу на ту сторону парома". Таковъ голый фактъ, остановившій на себѣ вшшаніе сатирика. Онъ начинаетъ его разбирать. Почему человѣкъ, преслѣдуемый дантистомъ, даже не попытался бѣжать, а сложила весла? Потому, что онъ вѣритъ въ вѣчное, неотразимое торжество силы, и одного появленія силы достаточно, чтобы онъ поступилъ подобно кролику, сваливающемуся въ пасть боа. Почему же онъ, однако, не убоявшись возмездія, поплылъ куда не велѣно было? Потому, что ему изъ практики извѣстно, что сила не всегда дерется, а иногда и улыбается; онъ разсчитывалъ на случайность. Для чего онъ придалъ своему тѣлу наклонное положеніе, охраняя голову отъ ударовъ? Для того, что его хотѣли только прибить, а не убить. Онъ не дорожитъ жизнью въ качествѣ „блага, одному ему принадлежащаго, блага, которымъ никто посторонній не имѣетъ права располагать по своему произволу"; онъ только привыкъ жить. Онъ не пойдетъ открыто на встрѣчу смерти, но встрѣтитъее равнодушно, когда она сама придетъ къ нему. Онъ будетъ „охать да взывать къ батюшкамъ и матушкамъ, но защищаться не станетъ ни подъ какимъ видомъ". Ну, а толпа? „Отчего ее не прорвало при видѣ этой гнусной расправы съ однимъ изъ своей среды?" Очевидно, она не доросла до „сознанія, что нельзя наказывать не только смертнымъ, но и никакимъ боемъ, и не только такое преступленіе, какъ нарушеніе безсмысленнаго приказанія паромнаго унтеръ-офицера, но и всякое другое преступленіе, хотя бы оно было во сто разъ тяжеле и хотя бы отданное приказаніе было не безсмысленно". Во всей разсказанной исторіи утѣшителенъ только одинъ фактъ, —старикъ, который вздохнулъ: „разбойники!" Но и онъ сейчасъ же струсилъ и стушевался. Въ „Письмахъ изъ провинціи" нѣсколько подобныхъ же фактовъ подвергаются такому же разбору. Но мы, краткости ради, удовольствуемся приведеннымъ. Мы, очевидно, очень далеко отошли отъ поэтическихъ образовъ Пименыча и Ивана. Они остаются такими же свѣтлыми, неприкосновенными съ своей пробужденной совѣстью и честью; происшествіе на рѣкѣне кладетъ на нихъ ни малѣйшей тѣни. Скорѣе отъ нихъ падаетъ мрачная тѣнь на безчестную слабость жертвы произвола паромнаго унтеръ-офицера и въ особенности толпы, которая не только не возмутилась зрѣлищемъ избіенія, но еще „развратно и подло" приняла пассивное участіе въ немъ сочувственными криками. Къ разнымъ проявленіямъ и развѣтвленіямъ этой стороны народной жизни Салтыковымъ было обращено не мало жесткихъ словъ. И онъ имѣлъ право говорить эти жесткія слова, не только въ качествѣ сатирика, по самой задачѣ своей гпѣвно или съ насмѣшкой подчеркивающаго тѣневыя стороны жизни. Не говоря о правѣ всякаго человѣка называть кошку кошкой инизость низостью, Салтыковымъ руководила въ настоящемъ случаѣ та „ненавидящая любовь", которая въ самой себѣ почерпаетъ вящшее право строгаго сужденія. Не холодная злоба пустопорожняго человѣка и не дешевое презрѣніе карлика, сидящаго на шіечахъ великана, слышатся въ его жесткихъ словахъ по адресу народа, а глубокая скорбь и постоянная дума о выходѣ изъ того положенія, которое вызываетъ жесткія слова. Есть люди, у которыхъ на языкѣ медъ, а въ сердцѣ ледъ. Такіе въ своемъ стремленіи говорить комплименты народу (когда онъ въ модѣ) готовы закрывать глаза передъ фактами въ родѣ вышеприведеннаго. Но не можетъ этого сдѣлать человѣкъ, котораго такой фактъ ударилъ по сердцу и которому поэтому дѣйствительно нужна истина, чтобы по мѣрѣ силъ способствовать устраненію подобныхъ фактовъ. Закрывая передъ ними глаза, мы способствуемъ, напротивъ, ихъ неприкосновенности, да самихъ себя мажемъ по губамъ, —только и всего. Салтыкову, съ восторгомъ ощущавшему, что „въ его сердцѣ таится невидимая, но горячая струя, которая, безъ вѣдома для него самого, пріобщаетъ его къ первоначальнымъ и вѣчно бьющимъ источникамъ народной жизни" („Святочный разсказъ"); Салтыкову, окружившему смерть Миши и Вани ореоломъ великомученичества, отдыхавшему отъ пустоты и дрянности крутогорскихъ салоновъ и канцелярій на пробужденной совѣсти Пименыча и пробужденной чести Ивана, —Салтыкову обиднѣе и больнѣе, чѣмъ кому-нибудь, видѣть на этомъ самомъ мѣстѣ безчестную слабость. Обида и боль выражалась жесткими словами. Существуетъ или, вѣрнѣе, существовало мнѣніе, что кульминаціонный пунктъ этой жесткости составляетъ „Исторія одного города", въ которой, дескать, Щедринъ, не довольствуясь настоящимъ, проникъ въ глубь исторіи и тамъ потщился опозорить самые корни народной жизни. Мнѣніе это, и прежде,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4