185 ЩЕДРИНЪ. 186 верха не больно чтобы шаталися, —а гудетъ! Такъ гудетъ, что даже земля многіе десятки верстъ ровно етонетъ. Столь это хорошо, что даже сердце въ тебѣ взыграетъ!"—Несмотря однако на то, что Пименычъ и герой „Развеселаго житья" говорятъ однимъ и тѣмъ же языкомъ, а мѣстами даже почти одними и тѣми же словами, они люди совершенно различныхъ категорій. Пименычъ есть явно человѣкъ проснувшейся совѣсти, которому удается то, что не удалось „бѣдному волку": переломить себя, совлечь съ себя ветхаго Адама и заглушить угрызенія совѣсти лишеніями, скитальчествомъ, изможденіемъ плоти. Иванъ (такъ зовутъ героя „Развеселаго житья") есть, папротивъ, человѣкъ пробудившейся чести. Положимъ, что онъ просто разбойникъ, но, усвояя ему начало чести въ нашемъ, условномъ смыслѣ этого слова, я не становлюсь въ противорѣчіе съ Салтыковымъ. Та часть „Губернскихъ очерковъ", которая носитъ подзаглавіе „Въ острогѣ", открывается размышленіемъ о томъ, что привело въ острогъ его обитателей: „постепенно ли, съ юныхъ лѣтъ развращаемая и наконецъ до отупѣнія развращенная воля, или просто жгучее чувство личности, долго не признаваемое, долго сдерживаемое въ разъѣдающей борьбѣ съ самимъ собой и наконецъ разорвавшее всѣ преграды и, какъ вышедшая изъ береговъ рѣка, унесшее въ своемъ стремленіи все— даже бѣднаго своего обладателя?" Эхо жгучее чувство личности и есть проснувшаяся честь, и таковъ именно герой „Развеселаго житья". Онъ —дворовый человѣкъ, не стерпѣвшій обидъ и притѣсненій помѣЩйка и бѣжавшій въ лѣсъ, гдѣ уже ему пожалуй что и нечего больше дѣлать было, какъ отдаться „развеселому житью". Правда, можетъ быть, въ тѣхъ же самыхъ лѣсахъ бродить Пименычъ, не только не разбойничая, а спасая свою душу. Но Ивану не въ чемъ каяться, а, значитъ, не съ чего и вериги надѣвать, онъ называетъ себя „замученнымъ, безталаннымъ, безчастнымъ, сиротой —сиротскимъ сыномъ". Можетъ быть, онъ встрѣтится какъ-нибудь въ лѣсу съ Пименычемъ и тотъ сумѣетъ разбудить въ немъ совѣсть, и станетъ онъ постомъ и молитвой искупать свои разбои, но пока-что онъ еще полонъ своею, частью съ бою взятой, частью украденной вольною волей, и ни въ чемъ иномъ успокоенія найти не можетъ. Есть, правда, еще одинъ выходъ, тотъ, который выбрали его сосѣди по „Невиннымъ разсказамъ", малютки Миша и Ваня. Но этотъ выходъ не по немъ. Миша и Ваня тоже не стерпѣли насильствъ своей барыни (можетъ, имъ Своего рода „вольный баранъ" приснился) и зарѣзались, въ томъ разсчетѣ, что на томъ свѣтѣ разскажутъ Вогу все: „какъ насъ Катерина Аѳанасьевна мучила, какъ намъ жить тошнехонько стало, какъ насъ день-деньской все били... все-то били, все-то тиранили!" Такъ пробуждаются въ народной средѣ совѣсть и честь. Пробужденіе совершается въ атмосферѣ невѣжества, преступленія и отчаянія, но и за всѣмъ тѣмъ свѣтится своеобразнымъ поэтическимъ свѣтомъ. Имъто и любовался Салтыковъ въ періодъ „Губернскихъ очерковъ" и „Невинныхъ разсказовъ". И Пименычъ, и другіе странники и богомольцы разсказываютъ много вздора, но критически относиться къ этому вздору и въ голову Салтыкову не приходитъ; онъ негодуетъ на стапціоннаго писаря, который, въ своей писарской образованности, перебиваетъ разсказъ Пименыча скептическими замѣчаніями. Пусть все, что разсказываетъ Пименычъ, вздоръ, но не вздоръ его наивная вѣра въ этотъ вздоръ, не вздоръ то искреннее чувство, которое неудержимо толкаетъ Пименыча къ подвигу искупленія грѣховъ. Художникъ не анализируетъ, а только любуется красотою даннаго положенія. То же и съ Иваномъ изъ „Развеселаго житья". Такъ было, повторяю, въ періодъ „Губернскихъ очерковъ" и „Невинныхъ разсказовъ". Позже Салтыковъ вышедъ изъ сферы безмятежнаго художественнаго созерцанія народной жизни, и передъ нимъ встала во всей своей глубинѣ и обширности „проблема о мужикѣ". Прежде всего его поразило то, какъ отражаются на народной жизни взаимныя отношенія безсовѣстной силы и безчестной слабости. Въ самомъ приступѣ къ „Сатирамъ въ прозѣ" онъ разсказываетъ и подробно анализируетъ слѣдующее происшествіе, котораго самъ онъ былъ очевидцемъ. Дѣло было на рѣкѣ. Начальство распорядилось, чтобы ни одна изъ плывущихъ по рѣкѣ барокъ и лодокъ не смѣла переплывать за паромный ходъ, пока не свалитъ весь народъ. Въ распоряженіи этомъ не было никакой надобности, потому что, покуда машина нагружается, сотни лодокъ успѣли бы переплыть по ту сторону паромнаго хода. Тѣмъ не менѣе, вся рѣка замерла. Но одна лодка, наконецъ, соскучилась и двинулась. Начальство тотчасъ откомандировало „своего дантиста для нреслѣдованія и наказанія ослушника". „Преслѣдуемыи, какъ только завидѣлъ дантиста, не пустился на утекъ, какъ можно бы было ожидать, но локазадъ рѣшимость духа изумительную, т.-е, иересталъ грести и, сложивъ весла, ожидалъ. Миѣ показалось даже, что онъ заранѣе и инстинктивно далъ своему тѣлу наклониое иоложеніе, какъ бы защищаясь только отъ смертнаго боя. Ну, натурально, дантистъ орломъ надетѣлъ, и черезъ минуту воздухъ огла-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4