183 СОЧИ0ЕН1Я П. К. МЙХАИЛОВСЕАГО. 184 і -Ж ■■ І№ і Ц1 § Іій' ИВІД ІВ > 11 в 11 ГШ, ^'ІІІ •м; л ||І1'іі к . ІЛм Я И ІІІ 1 р|М; ііі 11 і> ' Іі |1 !;« і Іі:' ^ "іі І&і няется рѣшить. Ояъ находить тутъ даже этимологическія затрудненія. „Станешь придумывать, говорить онъ, —какимъ именемъ назвать эти странныя отношенія, велѣдствіе которыхъ ломать отворенную дверь признается болѣе умѣстнымъ ицѣлесообразнымъ, нежели ломать дверь, замкнутую на запоръ, и не придумаешь... И застыдишься"... Я думаю, что силѣ, выбирающей для разгрома отворенную дверь, силѣ, не только давящей слабость, а еще издѣвающейся надъ ней и требующей благодарныхъ ликованій „за науку", приличествуетъ названіе безсбвѣстной силы. Слабость же не просто погибающая подъ давлепіемъ силы, а покорно подставляющая ей шею и даже извлекающая иногда изъ этой покорности нѣкоторыя эфемерныя выгоды мѣрою въ вершокъ, можетъ быть названа безчестною слабостью. Салтыковъ нигдѣ не употребляетъ этихъ выраженій, но самьгя отношенія, ими опредѣляемыя, его очень занимали. Кромѣ вышеуномянутыхъ „Бѣднаго волка" и „Барана непомнящаго", на разныхъ варіаціяхъ этого мотива построены и многія другія его экскурсіи въ область животнаго эпоса. Припомнимъ нѣкоторыя, наиболѣе выразительныя. Въ „Самоотверженномъ зайцѣ" волкъ мучительски издѣвается надъ зайцемъ: сажаетъ его подъ кустъ и велитъ тамъ ждать смерти, а самъ съ волчихой и волчатами мимо похаживаетъ, посмѣивается, да при- " говариваетъ: „а можетъ быть... ха-ха... я тебя и помилую! " Словомъ, это —полное воплощеніе совершенно безсовѣстной силы и, въ качествѣ такового, натурально возбуждаетъ омерзѣніе. Что же касается жертвы волчьяго насильничества и издѣвательства, то какой-то толчекъ въ процессѣ- творчества не допустилъ сатирика воплотить въ ней съ такою же обнаженностью безчестную слабость. Готовность, съ которою самоотверженный заяцъ самъ идетъ на встрѣчу мучительскимъ замысламъ волка, конечно, не свидѣтельствуетъ о присутствіи въ немъ чести, но вмѣстѣ сътѣмъ онъ дѣйствительно самоотверженно, цѣною собственной погибели, спасаетъ другого зайца, и это скрашиваетъ его фигуру. Въ „Еарасѣ-идеалистѣ" жертва еще симпатичнѣе, потому что и слабъ-то карась только физически, духъ же его бодръ; зато щука опять-таки воплощенная безсовѣстная сила. (Таковы же отношенія въ діалогѣ Свиньи съ Правдой, въ „За рубежемъ"). Въ „Здравомысленномъ зайцѣ" сатирикъ уже сурово относится къ жертвѣ безсовѣстной силы. Жертва эта, конечно, возбуждаетъ жалость, но все-таки это уже несомнѣнно безчестная слабость, старающаяся льстить своей жестокой мучительницѣ, угождать ей, и охотно соглашающаяся принять участіе въ предложенной лисою мучительской игрѣ, лишь бы еще хоть нѣсколько минутъ протянуть свою жалкую жизнь. Я не буду слѣдить за Салтыковымъ во всѣхъ случаяхъ, гдѣ онъ рисуетъ пробужденіе совѣсти или чести и взаимныя отношенія безсовѣстной силы и безчестной слабости. Ограничимся тою группою этихъ явленій, которая соприкасается съ „проблемой о муИзъ крутогорскихъ салоновъ и канцелярій „Губернскіе очерки" переносятъ насъ прямо въ среду странниковъ и богомольцевъ. Вотъ отставной солдата Пименовъ. Онъ пробирается пѣшечкомъ къ Святой горѣ, но ужъ и раньше не мало исходилъ по святымъ мѣстамъ. Бывалъ и въ пустынѣ. Онъ знаетъ, что въ пустыню разное людей тодкаетъ, между прочимъ, и грѣховное, но есть однако „и такіе, которые истинно отъ страстей мірскихъ въ пустыню бѣгутъ, и ни о чемъ больше не думаютъ, какъ бы душу свою спасти". Эти „дотолѣ плоть въ себѣ умерщвляютъ, что она у нихъ прозрачна и суха содѣлывается, такъ что видомъ только плоть, а существомъ и похожаго на нее нѣтъ". Пименычъ разсказываетъ про одного такого великаго постника, что онъ прежде былъ разбойникомъ, да вдругъ съ чего-то заскучалъ и „всѣ душегубства его непрестанно предъ глазами его объявлялись и всюду за нимъ преслѣдовали". Онъ и ушелъ въ пустыню. На вопросъ, не скрывался ли онъ тамъ отъ наказанія, Пименычъ отвѣчалъ: „Если человѣкъ самъ свое прежнее непотребство восчувствовалъ, такъ наврядъ и палачъ его столь наказать можетъ, сколько онъ самъ себя изнурить и накажетъ. Наказаніе, ваше благородіе, не спасаетъ, а собственная своя воля спасаетъ". Какіе грѣхи искупаетъ своимъ странничествомъ самъ Пименычъ, неизвѣстно, но онъ находитъ полное успокоеніе и, между прочимъ, разсказываетъ такъ; „Идешь этта временемъ жаркіимъ, по лѣсочкамъ прохладныимъ, пташка Божія тебѣ пѣсенку поетъ, вѣтерочки мягкіе главу остужаютъ, листочки звуками тихими въ ушахъ шелестятъ... и столько становится для тебя радостно и незаботно, что даже плакать можно". Любопытно, что тѣмъ же эпическимъ языкомъ разсказываетъ и герой „Развеселаго житья": „Хорошо вѣдь у насъ въ лѣсу бываетъ. Лѣтомъ, какъ сойдетъ это снѣгъ, ровно все кругомъ тебя заговорить. Зацвѣтутъ это цвѣты-цвѣтики, прилетитъ птичка малиновочка, застучитъ дятелъ, закукуетъ кукушечка, муравьи въ землѣ закопошутся —и не вышелъ бы! Травка малая подъ сосной зябетъ, и та словно родная тебѣ. А начнетъ этта лѣсъ гудѣть, особливо объ ночь —и вѣтру ни чуть, и
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4