181 ЩЕДРИНЪ. 182 ему что-то широкое и заманчивое грезилось. Однажды ночью наступилъ моментъ просіянія. Баранъ опять увидалъ свой сонъ и на этотъ разъ запомнилъ и понялъ. Онъ вскочилъ, изъ груди его вырвалось потрясающее блеяніе, онъ весь ушелъ въ созерцаніе сладостной тайны сна, но не выдержалъ этого зрѣлища и рухпулъ на землю мертвый. Старый овчаръ объяснилъ дѣло такъ: „стало быть, вольнаго барана во снѣ увидалъ, увидѣть-то во снѣ увидалъ, а сообразить настоящимъ манеромъ не могъ. Вотъ онъ сначала затосковалъ, а современемъ и издохъ. Все равно, какъ изъ нашего брата бываетъ"... Въ волкѣ проснулась совѣсть и измучила его до готовности покончить съ жизнью. Баранъ сталътакою же жертвою проснувшейся чести. Ясно, полагаю, что здѣсь о какихъпибудь „барскихъ и свѣтскихъ" ингредіентахъ не можетъ быть рѣчи. Совѣсть есть сознаніе виновности, преступности. Принимаясь за свою щемящую работу, она ставитъ передъ человѣкомъ образы замученныхъ, оскорбленныхъ, притѣсненныхъ имъ, картины совершонныхъ имъ насилій, обмановъ, звучитъ у него надъ ухомъ стонами, упреками, жалобами, и, плотно обступивъ всѣмъ этимъ, требуетъ искупительной жертвы. Жертвы этиприносятся разными людьми на разный манеръ, но во всякомъ случаѣ это должна быть жертва, лишеніе и, прежде всего, конечно, отказъ отъ того склада жизни, противъ котораго протестуетъ совѣсть. И если человѣкъ, несмотря на всѣ побужденія совѣсти, не можетъ отъ него отказаться, не можетъ переломить свою натуру или привычку, онъ долженъ принести въ жертву свою жизнь, кончить такъ, какъ кончилъ волкъ. Только смертью утоляются въ такомъ человѣкѣ угрызенія совѣсти. Честь, напротивъ, есть сознаніе напрасно претерпѣнныхъ обидъ и оскорбленій. Человѣку проснувшейся чести не въ чемъ винить себя: онъ ни передъ кѣмъ не виноватъ, а передъ нимъ можетъ быть и есть виноватые. Проснувшаяся честь терзаетъ его картинами вынесеннаго имъ срама и насилія, и для утоленія этихъ терзаній нужны не лишенія какія-нибудь, не жертвы, а напротивъ, просторъ всѣмъ сдавленнымъ дотолѣ силамъ, удовлетвореніе всѣхъ притиснутыхъ насиліемъ или обмапомъ запросовъ души. Если, однако, этотъ просторъ и это удовлетвореніе по обстоятельствамъ недостижимы, человѣкъ проснувшейся чести опять-таки долженъ принести себя въ жертву. Онъ могъ терпѣть и жаться, пока сознаніе не освѣтило для него унизительности этого положенія, но сознательно выносить его онъ не можетъ: подобно „барану непомнящему", повидавшему „вольнаго барана", но чувствующему, что это только видѣніе, которому не осуществиться, онъ долженъ умереть. Эти двѣ драмы, съ такимъ именно смертельнымъ исходомъ, не составляютъ зауряднаго явленія, но все-таки бываютъ и въ дѣйствительной жизни. Само собою разумѣется, однако, что въ большинствѣ случаевъ драмы, обусловленныя пробужденіемъ чести или совѣсти, отличаются болѣе мягкимъ характеромъ. Во-первыхъ, совѣсть и честь не всегда бываютъ такъ неумолимо строги, какими онѣ оказались для бѣднаго волка и барананепомнящаго; здѣсь возможны разные компромиссы и половинчатыя сдѣлки. Во-вторыхъ, и положеніе героевъ драмы не всегда такъ безвыходно, какъ положеніе бѣднаго волка и непомнящаго барана, которые, дѣйствительно, только смертью могутъ быть избавлены отъ мученій; для другихъ возможны другіе исходы или по крайней мѣрѣ попытки исхода. Есть, наконецъ, огромное число людей, въ которыхъ совѣсть и честь совсѣмъ, никогда не пробуждаются. „Пою похвалу силѣ и презрѣніе къ слабости". Такъ начинается глава „Хищники" въ „Признакахъ времени". Сатирикъ не выдерживаетъ, однако, этой программы: не выходить у него ни похвалы силѣ, ни презрѣнія къ слабости. Оказывается, что сила, то-есть тотъ сортъ силы, который составляем предметъ его вниманія и наблюдепія, имѣетъ склонность ломать настежь отворенныя двери и брать приступомъ крѣпости, никакимъ гарнизономъ не защищаемыя; ея представители суть „рыцари безнаказанной оплеухи". Они никогда не рискуютъ вступать въ сколько-нибудь равную борьбу, но зато горе тѣмъ, кто не сопротивляется, кто самъ подставляетъ шею подъ ихъ удары! Тутъ они остервеняются и, натѣшившись вволю, требуютъ еще, чтобыпоруганная, избитая слабость имѣла довольный видъ и „благодарила за науку". Такой двусмысленной силѣ пожалуй что ине за что пѣть похвалу, потому что она даже и не сила. Съ другой стороны, мудрено питать презрѣніе къ той слабости, которая сама лѣзетъ въ петлю. Это до такой степени противоестественно и ни съ чѣмъ несообразно, что можетъ только вызывать вопросъ: „сквозь какое наслоеніе горечей, недоумѣній и нравственныхъ противорѣчій нужно было пройти, чтобы получить върезультатѣ чудовищную безсмыслицу, дающую право гражданства косвенному самоубійству"? Такимъ образомъ, вмѣсто похвалы силѣ и презрѣнія къ слабости, получается лишь недоумѣніе по поводу ихъ взаимныхъ отношеній. Недоумѣніе осложняется смутнымъ чувствомъ стыда, но за кого при этомъ стыдно, —авторъ затруд-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4